— Кончай ныть! — обрываю я. — И так все ясно. Ничего сделать нельзя. Вообще ничего! Разве только бравый вид.
Дикси испуганно зажимает ногами раму велосипеда.
— Почему ты так кричишь?
— Когда хочу, тогда и кричу. А не нравится — мотай отсюда. Никто тебя не звал.
Она обижается, но ненадолго. Уже через минуту тихонько шепчет:
— Думала, может, тебе помощь понадобится.
Она то поднимает, то опускает плечи. Всерьез огорчена. Навалилась всем весом на руль. Уставилась в одну точку на асфальте. Сейчас разревется.
Надо бы предотвратить это. Вскочить на велик и жать. Поедет вслед, как миленькая, и слезы вмиг высохнут. Странно, но я почему-то медлю. Вдруг весь размяк от ее преданности. Черт знает что такое!
Наконец я хватаю свой велик за седло и руль и одним рывком поворачиваю его обратно.
— Куда ты? — спрашивает Дикси, всхлипывая.
— Назад! — кричу я, не оборачиваясь. — Забыл кое-что.
Она едет вслед, с грехом пополам держит дистанцию, даже когда я прибавляю скорость. Времени на то, чтобы осмотреть мертвую деревню, у нее почти нет. Лишь один раз, упершись ногами в обе педали, она приподнимается с седла и сквозь сени полуразвалившегося дома глядит на заброшенный сад. Ее впечатления умещаются в одном-единственном восклицании:
— С ума сойти!
И опять сосредоточивается на дороге, потому что та идет круто в гору. Прислонив велик к забору, я велю Дикси не сходить с места, ныряю под лестницу на чердак, запускаю руку в ящик с инструментами и нахожу то, что мне надо. Куском голубого мелка я пишу на двери дома: «Был у тебя. И еще приеду. Привет! Хеннинг».
— Слушай, — говорит Дикси из-за забора. — Он что, ничего не знает?
— Почему, — отвечаю я, — все он знает. Но, может, все равно чего-то ждет.
Хлопнув Дикси по плечу, я бросаю:
— А теперь молчи и поехали.
Я пропускаю ее вперед. Держусь вплотную за ней. И убеждаюсь в том, о чем догадывался: она и понятия не имеет, что такое спортивная езда. На педали жмет неритмично, судорожно, переваливается с боку на бок, как утка, все время оборачивается, то ускоряет, то резко снижает темп, как только я ее поджимаю, опять надсаживается, да так, словно собирается добраться до Москвы за полчаса. Через минуту выдыхается и рада, что велик хоть немного катится по инерции.
После шлагбаума я теряю терпение. Пригнувшись к рулю, я гоню так, что пулей пролетаю мимо нее. За считанные секунды я обставляю ее на сотню метров. За ближайшим поворотом я останавливаюсь, чтобы послушать, как она подъедет. Даже на слух ясно, что она выбилась из сил. Дышит тяжело, с присвистом. Одна стойка багажника оторвалась и бьет по крылу.
За третьим поворотом она не выдерживает и валится на бок.
— Больше не могу, — выдыхает она, побагровев от напряжения. И, немного передохнув, спрашивает: — Зачем ты это делаешь?
— Потому что для меня тащиться как черепаха — хуже смерти.
— Но у нас еще уйма времени.
Она смотрит на солнце — оно стоит все еще высоко над кронами.
— Как у кого, — недовольно бросаю я.
— Куда же ты спешишь?
Если бы я знал! Мне было бы куда легче. Может, я гонюсь за обманчивой надеждой, что мой час еще не пробил и что-то еще произойдет.
Но ничего особенного не происходит.
— Пусти меня вперед, — канючит Дикси. — Я и так знаю, что ты едешь быстрее.
— А знаешь — говорю я, — если захочу, я могу в таком темпе жать до самого дома. До дома, поняла?
— Да знаю я.
— А может, и дальше.
— Вполне возможно.
— И даже наверняка.
— Ясное дело. А пока пропусти меня вперед.
Она садится в седло и отталкивается. Я еду за ней, держа короткую дистанцию, и испытываю странное чувство облегчения. Едет она, разумеется, по-прежнему стилем «утка». Пускай хоть так, зато равномерно. Видимо, дело тут в ровном рельефе местности; в конце концов я и сам втягиваюсь в этот сонный ритм. И вскидываюсь, только когда вижу, что она вдруг решительно и без всякого предупреждения сворачивает с шоссе на лесную тропинку.
— Стой! — кричу я. — Куда?
Она как-то странно вздрагивает всем телом. Однако останавливается, слезает с велосипеда и спокойно отвечает:
— Домой. Куда же еще?
— Но домой надо через пустошь. А вовсе не через лес!
— А почему? Так же намного короче.
— Потому что заблудимся.
— Да что ты! Я ведь так ехала.
И она садится в седло и едет. Даже не оборачивается. И вскоре скрывается за раскачивающимися ветками молодых сосенок.
Пожалуйста! Вольному воля. Но я и не подумаю следовать за ней. Буду стоять где стою и ждать, когда она перепугается и с виноватым видом вернется. А вернется она обязательно. В этом я уверен. На сто процентов. Так что она даже не услышит от меня ни слова упрека.