Самое большее, что я мог, так это показать ему старую пристройку для сечки. Там, засыпанная трухлявой корой и смолистыми стружками, стояла соломорезка. Дедушка хотел снять кору с еловых жердей, которые он летом ставит для ползучей фасоли. Что-то ему помешало. У Ханно тоже есть дедушка и сарай с соломорезкой. Только всё больших размеров. Его дедушку мы прозвали «бурчалка». Он швырял в нас деревянные башмаки, когда мы его так дразнили. И тогда мы прятались в сарае позади сечки. Мелко нарезанная солома щекотала в носу. Иногда, притаившись друг подле друга, мы уподоблялись телятам. Начинали бодаться и выкатывались старику прямо под ноги.
Но лучше я покажу Ханно повозку беженцев. Колеса с железными шинами, с крышей из реек и брезента над высокими боковыми скамейками. Вот бы прокатиться так по стране! Развалиться бы на чем-нибудь мягком поверх сундуков и узлов и вдыхать запах шорной кожи и мешков с овсом. И пусть себе палит солнце и барабанит дождь. Под такой крышей ничего не страшно, разве что штурмовики. Бомбардировщики пролетали над нами к Дрездену. Правда, наши штурмовики и истребители тоже взлетали. Боевой дух не сломлен. Враг несет неисчислимые кровавые потери. Мы проявляем непоколебимую выдержку.
Что за чепуху ты несешь, сказал дедушка. Я замолчал. Очередная чепуха припасена для Ханно. Невероятно, сказал я и встал между повозкой и стеной хлева. Мне даже руки не развести. Кажется, наша шире, сказал Ханно. Но зато у нее нет тормоза, сказал я. Ухватился за холодную рукоятку, подтянулся и поставил ногу на дышло. Посмотри только, как много тут места. Из-под конской попоны неожиданно высунулась голова. На заросшем щетиной лице маленькие черные глаза. Табак. У тебя есть табак? Я сжался от страха и скатился вниз, не выпустив из рук ручку тормоза. Да это же украинец, сказал я, отряхивая колени. Он что, хочет меняться, спросил Ханно. Из сумрака повозки донесся тихий стон. Я бы сбежал, но Ханно уже поставил ногу на дышло. Украинец держал гармонику. Металлические части отливали серебром, растянутые мехи отсвечивали красным цветом. Когда ее сжимали, она уменьшалась в размерах и тускнела. С шипением выходил воздух. Табак, сказал украинец, много табаку. Глаза Ханно жадно блестели. Я вытащил его во двор и спросил: на кой тебе эта фиговина? Он ее точно спер, ответил Ханно; само собой, сказал я, цап-царапнул. Он все слямзит, что ему попадется под руку, ответил Ханно.
Теперь и в пристройке зажегся свет. У вас дырки в занавесках, сказал Ханно. Так и должно быть, сказал я. Такие занавески называются иначе. Только это слово выскочило у меня из головы. Беженка из Силезии сидела у стола и резала сало. Из выреза накрахмаленного передника виднелась толстая шея, где она кончалась и где начиналась голова, определить было невозможно. На краю стола перед салом лежали фотографии. Беженка, держа сало левой рукой, не отрывая взгляда от фотокарточек, нарезала сало ломтиками. Затем положила нож, взяла ломтик и поднесла ко рту. Она жевала медленно, по лицу ее текли слезы. Чтобы лучше видеть фотографии, она приподнимала их за уголок пальцами правой руки. Иногда, прежде чем положить фотографию, она съедала три ломтика. У меня слюнки потекли. Когда я решил сплюнуть, то убедился, что это мне померещилось. Слюней-то не было. Ханно дождался, пока рыдания в женщине набрали силу и она громко всхлипнула. Тогда он сплюнул за меня. Брр, столько сала. Представить себе можно, но понять — нет.