Я потащил его в хлев. Дедушка приготавливал творожные сыры. Он приходил с работы, клал сыр на подоконник и говорил: козе нужна трава. Кроме козы мы еще держали кур. Они сидели в темноте на насесте; только петух топорщил перья и брюзжал. Коза Грета любопытничала за перегородкой. Задирала бороду над поперечиной. Она никогда не видела лошадей. Две гнедые дышали паром в каменные ясли, где обычно зимуют бабушкины клубни георгинов. Вот это зады! Наконец-то Ханно пришел в восторг. У них дома четыре лошади, но они не такие крупные. Он стоял у открытой двери, разинув рот. Я просунулся между теплыми телами, отодвинул одно брюхо от другого и похлопал лошадей ладонью. Эй вы, озорники! Правая лошадь метнулась в сторону, наткнулась на стену и отпрянула назад. Ханно едва успел выхватить меня из хлева и захлопнуть дверь. Копыто садануло по двери. Я сбросил с себя руку Ханно и заорал: Ах ты, пес шелудивый! Я тебе покажу, дьявол! Теперь следовало бы помолчать и сказать какую-нибудь незамысловатую фразу, вроде: картошка в этом году уродилась. Только сейчас это некстати. Февраль на дворе, и русские стоят на этой стороне Одера. Сюда они не придут. Это Ханно знает наверняка. Я вдруг вспомнил, что наши занавески называются гардинами. Тетка-связистка привезла их из Голландии в прошлый отпуск. Мне она подарила вечную ручку. Даже если бы в ней еще были чернила, я все равно не смог бы задержать Ханно. Бывай, говорит он. Бывай, бывай, говорю я.
За ужином я сидел на краю кровати и дулся. Опять сыр без масла. Некоторые едят сало. Бабушка изливала свою злость в топку круглой печки. Да загоришься ли ты в конце концов! Прошли времена, когда мы, мужчины, слушая такие восклицания, переглядывались. Вечно одно и то же. Никакого понятия. Когда дымит, не забивают топку поленьями. Напрасно я искал сочувствия у дедушки. Он стоял в комнате словно чужой. Перед ночной сменой он любил часок прикорнуть. Там, в кухне, на диване. Здесь, чтобы лечь в постель, ему надо было раздеться. Это уже что-то непривычное. Дедушка не любил непривычное. Он стоял в нерешительности, втянув голову в плечи, в вонючем дыму, который собирался под потолком. Он кашлял, но по его глазам ничего нельзя было понять. Мы убрали приемник с полки в кухне и поставили на шифоньер в спальне. Дедушка пробовал поймать последние известия с фронта. Хотя бы это. Но без антенны динамик только свистел. Можно было крутить ручку сколько влезет. Прекрати, рявкнул дедушка. А я не замечал, что стучу пяткой по спинке кровати. Бабушка выпрямилась, в руках у нее полено. Ты что, оглох? Я увернулся и бросился прочь из комнаты. С глаз долой, коли они взялись за меня.
На улице то же самое; но куда подевались дедушкины байки? День был словно отруби. Но где же мешок? В холодном ночном воздухе ни облачка. Звезды голубели в далеком небе. Млечный Путь изливался от крыши дома до горизонта. Самое время удариться в бега. С Ханно. Или еще лучше с Кати. Ей было бы не до хихиканья. Шорох на краю леса, короткая очередь из автомата — и она мигом повисла бы на моей шее. С таким же выражением лица, с каким она возвращалась сегодня из сарайчика.
Я поднял голову и сделал несколько шагов назад. В тени поленницы дров кто-то схватил меня. Две жесткие руки потащили меня еще дальше и швырнули на снег. Я должен был упереться руками, чтобы не упасть на спину. Отдай пистолет, потребовал хриплый голос. От страха я замер на месте. Парень вышел из тени и поднял меня. Я был такого же роста, как и он. Но вполовину худее. Какой пистолет, спросил я наконец. Он встряхнул меня. Пулемет, фаустпатрон. Что-то же есть у тебя. Когда в нашей деревне стояли бранденбуржцы, у нас в хлеву лежали штабеля дымовых шашек и сигнальных ракет. Только фельдфебель каждый день их пересчитывал. Складной нож, сказал я, но большое лезвие сломано. Я почувствовал презрение. Хватка ослабла. У Ханно есть ручная граната, сказал я поспешно. Где? Хватка снова стала тверже. Он ее не отдаст, разве что на обмен. Парень снова начал трясти меня. Так, значит, ты хочешь меняться. Когда большевики вот-вот будут здесь. Сюда они не придут, ответил я. Понятно, сказал парень, ты остановишь их перочинным ножиком.