На следующий день Ханно опоздал в школу. Фройляйн Райхель взяла его в оборот. Именно сейчас, когда немецкий народ ведет тяжелые оборонительные бои, когда фюрер добивается решительного поворота судьбы и ждет, что все будут на своем посту. Ханно втянул голову в плечи. Опустив глаза, он подмигнул мне. Получил три горячих, и не из-за тридцати минут. Потому что молчал, как проклятый, и не счел необходимым извиниться. Я, словно во сне, смотрел, как взлетал и опускался кончик указки. Фройляйн Райхель переключилась на меня. Руки на парту. Я шевелил пальцами, будто мог подтвердить этим свою невиновность. На переменке Ханно затащил меня в узкий проход между клозетом и стеной двора. Она у меня, сказал он. Я ничего не понял. Эта фиговина, лопух, сказал он.
Больше я ничего не узнал, потому что долговязый Бюттнер, приставленный к нам, застукал нас в неположенном месте. Он хотел заставить нас приседать, как в Гитлерюгенде, с двумя кирпичами в вытянутых руках. Но прозвенел звонок.
В середине урока классная комната задрожала. Рисунок тушью выскочил из зажима. Когда он, покачиваясь, стал медленно опускаться на пол, дзинькнули оконные стекла, взрывная волна достигла наших ушей. Русские, сказал толстый Юрка. Фройляйн Райхель мгновенно оказалась рядом и дала ему подзатыльник. Спокойно! Руки на парту. Ополченцы упражняются с фаустпатронами на спортивной площадке. Это оружие — погибель для врага. На сей раз я не прятал руки. Если я в чем уверен, меня не переубедишь. Фаустпатрон громыхает два раза. При выстреле и при ударе. Да и взорвалось не на спортивной площадке. Где-то ближе, в зиммангском березняке, островке из кустарника, отделявшем деревню со школой от нашей. Ханно вяло щелкнул пальцами. Фройляйн Райхель, мне нужно выйти. Он покраснел. Фройляйн Райхель взяла его за шиворот и вывела за дверь. Он не вернулся.