– Что в меня вонзится нож? – уточняет Ал. – Да, боюсь!
Его ошибка – честность. С отказом Эрик мог бы смириться.
– Прекратить! – кричит Эрик.
Ножи перестают летать, разговоры стихают. Я крепко держу свой маленький кинжал.
– Пошли вон с ринга. – Эрик смотрит на Ала. – Все, кроме тебя.
Я роняю кинжал, и он со стуком падает на пыльный пол. Я иду к стене следом за другими неофитами, и они переступают передо мной с ноги на ногу, стараясь разглядеть то, от чего у меня сводит живот: поединок Ала и ярости Эрика.
– Встань перед мишенью, – приказывает Эрик.
Большие руки Ала дрожат. Он возвращается к мишени.
– Эй, Четыре, – оглядывается Эрик. – Не поможешь?
Четыре почесывает бровь кончиком ножа и подходит к Эрику. У него темные круги под глазами и напряженно сжатые губы – он устал не меньше нас.
– Будешь стоять там, пока он кидает ножи, – сообщает Эрик Алу. – Это научит тебя не отступать.
– Это правда необходимо? – спрашивает Четыре.
У него скучающий голос, но не вид. Его лицо и тело напряжены, насторожены.
Я сжимаю руки в кулаки. Неважно, сколь небрежен тон Четыре, сам вопрос – это вызов. А Четыре редко бросает Эрику прямой вызов.
Сначала Эрик смотрит на Четыре молча. Четыре смотрит на Эрика. Проходят мгновения, и мои ногти впиваются в ладони.
– Забыл, кто здесь главный? – спрашивает Эрик так тихо, что я с трудом разбираю слова. – И здесь, и везде.
Лицо Четыре краснеет, но не меняет выражения. Он крепче сжимает ножи, и костяшки его пальцев белеют, когда он поворачивается к Алу.
Я перевожу взгляд с широко распахнутых темных глаз Ала на его дрожащие руки, а затем на выпяченную челюсть Четыре. Злость закипает у меня в груди и вылетает вместе со словами:
– Прекратите!
Четыре вертит нож в руке, его пальцы любовно гладят лезвие. Он бросает на меня тяжелый взгляд, едва не обратив меня в камень. Я знаю почему. Глупо было заговаривать в присутствии Эрика. Глупо было вообще заговаривать.
– Любой идиот может стоять перед мишенью, – продолжаю я. – Это ничего не докажет, кроме того, что вы нас запугиваете. Что, насколько я помню, признак трусости.
– Значит, тебе будет несложно, – отвечает Эрик. – Если захочешь занять его место.
Меньше всего мне хочется стоять перед мишенью, но я не могу пойти на попятный. Я не оставила себе выбора. Я пробираюсь сквозь толпу неофитов, и кто-то толкает меня в плечо.
– Плакало твое хорошенькое личико, – шипит Питер. – Хотя нет, погоди. У тебя же не хорошенькое личико.
Я восстанавливаю равновесие и иду к Алу. Он кивает мне. Я пытаюсь ободрительно улыбнуться, но не выходит. Я останавливаюсь перед доской, и моя голова даже не достает до середины мишени, но это неважно. Я смотрю на ножи Четыре: один в правой руке, два в левой.
В горле пересохло. Я пытаюсь сглотнуть и смотрю на Четыре. Он всегда предельно собран. Он не заденет меня. Все будет хорошо.
Я вздергиваю подбородок. Я не отступлю. Если я отступлю, то докажу Эрику, что это не так просто, как я сказала; докажу, что я трусиха.
– Если ты отступишь, – медленно, осторожно произносит Четыре, – Ал займет твое место. Все поняла?
Я киваю.
Четыре, по-прежнему не сводя с меня глаз, поднимает руку, отводит локоть назад и кидает нож. Вспышка в воздухе – и затем стук. Нож вонзается в доску, в полуфуте от моей щеки. Я закрываю глаза. Слава богу.
– Сдаешься, Сухарь? – спрашивает Четыре.
Я вспоминаю широко распахнутые глаза Ала, его тихие всхлипы по ночам и качаю головой.
– Нет.
– Тогда открой глаза. – Он постукивает себя между бровей.
Я смотрю на него, прижимая руки к бокам, чтобы никто не заметил их дрожи. Он перебрасывает нож из левой руки в правую, и я вижу лишь его глаза, когда второй нож вонзается в мишень надо мной. Этот нож ближе, чем предыдущий, – я чувствую, как он вибрирует у меня над головой.
– Да ладно, Сухарь, – говорит Четыре. – Пусть кто-нибудь другой займет твое место.
Почему он пытается уговорить меня сдаться? Хочет, чтобы я потерпела поражение?
– Заткнись, Четыре!
Я задерживаю дыхание, пока он поворачивает последний нож в ладони. Его глаза сверкают, он отводит руку назад и отпускает свое оружие в полет. Нож летит прямо на меня, крутясь: лезвие – рукоятка. Мое тело застывает. На этот раз, когда нож вонзается в доску, мое ухо пронзает боль и кровь щекочет кожу. Я касаюсь уха. Он порезал его.
И, судя по его взгляду, нарочно.
– Я хотел бы остаться и посмотреть, все ли вы такие отчаянные, как она, – ровным голосом произносит Эрик, – но на сегодня, пожалуй, достаточно.
Он сжимает мое плечо. Его пальцы сухие и холодные, а взгляд заявляет права на меня, как будто то, что я сделала, его заслуга. Я не улыбаюсь в ответ на улыбку Эрика. То, что я сделала, не имеет к нему никакого отношения.