Я бросаюсь к нему и пытаюсь выхватить листок, но он держит его высоко над моей головой, так что нужно подпрыгнуть. Прыгать я не стану. Вместо этого я со всей силы наступаю ему на пальцы ноги. Он стискивает зубы, чтобы не застонать.
Затем я бросаюсь на Молли в надежде застать ее врасплох и сбить с ног, но, прежде чем успеваю дотянуться, прохладные руки обхватывают меня за талию.
– Это мой отец! – визжу я. – Мой отец, жалкие трусы!
Уилл тащит меня прочь, оторвав от земли. Я учащенно дышу и пытаюсь выхватить листок, пока его не продолжили читать. Я должна сжечь его, должна уничтожить, должна!
Уилл вытаскивает меня из комнаты в коридор, впиваясь ногтями в кожу. Захлопнув дверь, он отпускает меня, и я толкаю его со всей силы.
– Что? По-твоему, я не способна противостоять этой жалкой правдолюбке?
– Нет. – Уилл загораживает дверь. – Просто не хотел, чтобы ты устроила драку в спальне. Успокойся.
С моих губ срывается смешок.
– Успокоиться? Успокоиться?! Это о моей семье они говорили, о моей фракции!
– Нет, не о твоей. – Под его глазами темные круги, он выглядит изможденным. – Это твоя бывшая фракция, и ты не можешь помешать им говорить, так что нужно просто не обращать внимания.
– Да ты вообще слушал? – Краска схлынула с моих щек, и я дышу немного ровнее. – Твоя дурацкая бывшая фракция уже не просто оскорбляет Альтруизм. Она призывает сбросить все правительство.
Уилл смеется.
– Ничего подобного. Эрудиты заносчивы и скучны, вот почему я от них ушел, но они не революционеры. Им просто нужно больше влияния, и они обижены на Альтруизм за то, что их не слушают.
– Они не хотят, чтобы их слушали, они хотят, чтобы с ними соглашались, – возражаю я. – Нельзя выбивать согласие силой. – Я обхватываю лицо ладонями. – Поверить не могу, что мой брат присоединился к ним.
– Полегче. Они не так уж и плохи, – резко произносит он.
Я киваю, но не верю ему. Не могу представить, чтобы Эрудиция совершенно не испортила человека, хотя Уилл кажется нормальным.
Дверь снова открывается, и выходят Кристина и Ал.
– Моя очередь делать татуировку, – говорит Кристина. – Пойдешь с нами?
Я приглаживаю волосы. Вернуться в спальню немыслимо. Даже если Уилл отпустит меня, силы будут неравны. Единственный вариант – пойти с друзьями и постараться забыть о том, что происходит за стенами лагеря Лихости. У меня достаточно забот и без тревоги за семью.
Ал идет впереди, посадив Кристину на закорки. Она визжит, когда он прорубается сквозь толпу. Люди по возможности широко расступаются перед ним.
Мое плечо еще горит. Кристина уговорила меня тоже сделать татуировку печати Лихости. Это круг с пламенем внутри. Моя мать никак не отреагировала на татуировку на ключице, так что сомнений насчет татуировок не осталось. Это образ жизни Лихости, такая же неотъемлемая часть инициации, как обучение бою.
Кристина также уговорила меня купить блузку, в вырезе которой видны плечи и ключицы, и снова подвести глаза черным карандашом. Я больше не сопротивляюсь ее попыткам преобразить меня. Особенно с тех пор, как обнаружила, что они мне нравятся.
Мы с Уиллом идем за Кристиной и Алом.
– Поверить не могу, что ты сделала еще одну татуировку. – Он качает головой.
– Почему? – спрашиваю я. – Потому что я Сухарь?
– Нет. Потому что ты… благоразумная.
Он улыбается. У него ровные белые зубы.
– И чего ты боялась сегодня, Трис?
– Слишком много ворон, – отвечаю я. – А ты?
Он смеется.
– Слишком много кислоты.
Я не спрашиваю, что он имеет в виду.
– Просто поразительно, как все это работает, – замечает он. – В сущности, мы имеем борьбу между таламусом, который порождает страх, и лобной долей, которая принимает решения. Но симуляция происходит исключительно в голове, так что, когда тебе кажется, будто с тобой что-то делают, в действительности ты сам делаешь это с собой и…
Он умолкает.
– Извини. Я говорю как эрудит. Дурная привычка.
Я пожимаю плечами.
– Звучит интересно.
Ал едва не роняет Кристину, и она хватается за первое, что подворачивается под руку, а именно его лицо. Он дергается и поудобнее берется за ее ноги. На первый взгляд Ал кажется счастливым, но его улыбкам не хватает беспечности. Я беспокоюсь о нем.
Я вижу у пропасти Четыре, окруженного группой людей. Он смеется так сильно, что хватается за перила, чтобы не упасть. Судя по бутылке в его руке и раскрасневшемуся лицу, он пьян или вот-вот опьянеет. Я привыкла видеть Четыре суровым, наподобие солдата, и забыла, что ему всего восемнадцать.