– Я лучший неофит, который им достался.
Я наклоняюсь вперед, упирая локти в колени. Надо развить тему, чтобы она мне поверила.
– Хотите знать, почему я выбрала Лихость? Потому что скучала.
Еще, еще. Ложь должна быть убедительной.
– Я устала быть добренькой малюткой и хотела вырваться на свободу.
– Значит, ты не скучаешь по родителям? – мягко спрашивает она.
– Скучаю ли я по нагоняям за то, что смотрелась в зеркало? Скучаю ли по вынужденному молчанию за ужином? – Я качаю головой. – Нет. Я по ним не скучаю. Они больше не моя семья.
Ложь, вырываясь, обжигает мне горло, а может, это слезы, с которыми я борюсь. Я представляю, как мать стоит за спиной с гребнем и ножницами и слегка улыбается, подстригая мне волосы, и мне хочется кричать, а не оскорблять ее, как я это делаю.
– Означает ли это… – Жанин покусывает губы и умолкает на пару секунд, прежде чем закончить фразу, – что ты согласна с отчетами, которые выпускаются о политических лидерах этого города?
С отчетами, которые называют мою семью испорченными, жадными до власти, морализирующими диктаторами? Отчетами, в которых содержатся смутные угрозы и намеки на революцию? Меня тошнит от них. Оттого что она их выпустила, мне хочется ее задушить.
Я улыбаюсь.
– Всем сердцем, – отвечаю я.
Один из прислужников Жанин, мужчина в голубой рубашке и солнечных очках, отвозит меня обратно в лагерь Лихости на блестящей серебристой машине, подобных которой я раньше не видела. Мотор работает почти бесшумно. Я спрашиваю мужчину почему, он отвечает, что машина работает на солнечной энергии, и пускается в пространное объяснение того, как панели на крыше превращают солнечный свет в энергию. Через минуту я перестаю слушать и гляжу в окно.
Не знаю, что мне скажут, когда я вернусь. Наверное, ничего хорошего. Я представляю, как мои ноги болтаются над пропастью, и закусываю губу.
Водитель тормозит у стеклянного здания над лагерем Лихости. Эрик уже ждет меня у двери. Он берет меня за руку и тащит в здание, даже не поблагодарив водителя. Пальцы Эрика сжаты так сильно, что я знаю: останутся синяки.
Он встает между мной и дверью на улицу. Начинает хрустеть костяшками. В остальном он совершенно спокоен.
Я невольно содрогаюсь.
Тихий хруст его костяшек – вот и все, что я слышу, не считая собственного дыхания, которое становится все более учащенным с каждой секундой. Закончив, Эрик переплетает пальцы перед собой.
– С возвращением, Трис.
– Эрик.
Он идет ко мне, аккуратно ставя одну ногу перед другой.
– О чем ты вообще думала?
Его голос, поначалу тихий, к концу фразы становится громовым.
– Я… – Он стоит так близко, что я вижу проколы в его коже. – Я не знаю.
– Мне хочется назвать тебя предателем, Трис. Разве ты не слышала, что фракция превыше крови?
Я видела, как Эрик делает ужасные вещи. Я слышала, как он говорит ужасные вещи. Но я никогда не видела его таким. Он больше не безумец – он превосходно себя контролирует, замечательно уравновешен. Осторожен и спокоен.
Впервые передо мной открывается истинный Эрик: эрудит, переодетый лихачом, гений, равно как и садист, охотник на дивергентов.
Мне хочется убежать.
– Ты была недовольна жизнью, которую вела здесь? Возможно, ты сожалеешь о своем выборе?
Унизанные металлом брови Эрика поднимаются, лоб покрывается складками.
– Я хотел бы услышать объяснение, почему ты предала Лихость, себя и меня… – он постукивает себя по груди, – отправившись в штаб-квартиру другой фракции.
– Я…
Я глубоко вдыхаю. Он убьет меня, если узнает, кто я такая, я чувствую это. Его пальцы сжимаются в кулаки. Я одна здесь; если со мной что-то случится, никто не узнает и никто не увидит.
– Если ты не в состоянии объяснить, – тихо произносит он, – возможно, мне придется пересмотреть твой ранг. Или, поскольку ты кажешься настолько привязанной к своей бывшей фракции… возможно, мне придется пересмотреть ранги твоих друзей. Возможно, маленькая альтруистка внутри тебя отнесется к этому более серьезно.
Моя первая мысль – что он не может этого сделать, что это нечестно. Вторая – что, разумеется, может и не замедлит ни на секунду. И он прав… при мысли, что мое опрометчивое поведение может вытеснить из фракции кого-то другого, в груди все замирает от страха.
Я пытаюсь еще раз.
– Я…
Но мне тяжело дышать.
А затем дверь отворяется. Входит Тобиас.
– Что ты делаешь? – спрашивает он Эрика.
– Выйди из комнаты.
Голос Эрика становится громче, не таким монотонным. Теперь он больше похож на знакомого мне Эрика. Его лицо тоже меняется, становится подвижным и оживленным. Я таращусь на него, пораженная тем, как легко он может надевать и снимать маску, гадая, какая стратегия за этим стоит.