Мистер Кинг замешкался, но я успеваю схватить его за край футболки и на секунду замереть от озорной вспышки в его глазах. Прикусив губу, он криво улыбается и смотрит на меня с интересом.
— Эту руку вы кладете на мою талию, — поясняю я и кладу его ладонь на пояс юбки. — А эту руку…
— Так? — интересуется он, взяв мою ладонь в свою.
Я киваю. Делаю ему навстречу шаг, он отстраняется. Еще шаг и еще, он поднимает руку, и я кручусь, ловя на себе его улыбку. Опять кладет руку на мою талию и прижимает ближе к себе, отчего мне в нос ударяет запах его парфюма, и клянусь, я готова дышать им вечно вместо кислорода.
Спустя мгновенье звучит незнакомый мне звук, и наш танец прерывается. Мистер Кинг прислушивается то ли к музыке, то ли к чему-то еще, пока что-то вновь не подает сигнал.
Он оборачивается ко мне лицом и облизывает нижнюю губу.
— Прошу прощения, Куинн, — тихо произносит он и, выпустив меня из объятий, выходит из комнаты, оставив меня наедине с собой.
Протянув руку к пульту, я выключаю музыку и замираю на месте, трезво осознав все происходящее.
Неужели только из-за того, что я увидела его в одних пижамных штанах, я уже начинаю сходить с ума? Это ведь обычный мужчина. Такой же, как и Марк.
От воспоминаний о своем муже меня подташнивает, а на языке появляется привкус болотной воды. Единственное, что я теперь помню о Диллинджере, — это то, что он пытался меня убить. Ни ужин на яхте, ни свадьба на Карибах не скроют того, что он пытался сделать со мной.
Вспоминая Марка, я не чувствовала того же, что к мистеру Кингу, когда видела его. Мой муж был обычным мужчиной-бизнесменом, всегда в своих мыслях и делах, и я привыкла к нему такому, может, именно поэтому и не замечала некоего сумасшествия в его глазах, которое увидела вчера.
Теперь я боюсь его. Боюсь хоть когда-нибудь встретить его или знать, что он находится рядом. Теперь каждая его улыбка из прошлого оборачивается для меня чем-то плохим. Даже то, что произошло два месяца назад, выдает его как самого себя, которого я узнала сутки назад. Вот он, настоящий Марк Диллинджер.
Если бы я только знала, что знакомство с ним приведет к таким бедам в моей жизни, я бы никогда не пошла на тот благотворительный вечер. Никогда бы не случилось то, из-за чего мне пришлось выйти за него замуж.
Я слышу стук каблуков и женский смех; вырываюсь из вакуума своих мыслей, и мне становится любопытно, кто стал нашим гостем на этот раз. Опускаю голову, поправив юбку, и выхожу из комнаты в коридор, останавливаясь на полпути возле приоткрытой двери.
Толкнув её рукой, я поняла, что попала в чей-то кабинет. Каждая стена была заставлена высокими книжными шкафами, а напротив окна — лакированный дубовый стол темно-коричневого цвета. На столе лежало несколько бумаг, а по левой стороне в книжном шкафу была выделена длинная полка для фотографий.
Я подошла к ней, разглядывая первую, на которой мальчик задувал пять свечей. На нем была голубая майка в серую полоску, а волосы были куда светлее, чем на следующей.
Шесть свечей. Семь. Десять. Тринадцать, потом следует слишком большой перерыв, будто мальчика подменили, и на фотографии теперь девятнадцатилетний парень с более серьезным лицом и острыми скулами. Я беру фотографию, стоявшую за ней, и замечаю, как парень на ней исхудал. Он улыбается, но я вижу в его глазах грусть. Ставлю ее обратно и останавливаю взгляд на той, что была сделана в клубе. На этот раз девятнадцатилетнему парню двадцать два, и выглядит он куда более здоровым. Рядом с ним девушка держит в руках торт, а он улыбается ей счастливой улыбкой.
Я поднимаю голову и тяжело вздыхаю, задавшись тем вопросом, что могло случиться с парнем, отчего он так исхудал и, кажется, потерялся на некоторые годы в себе.
За двадцати двухлетним днем рождения идет двадцать третий, двадцать четвертый, и на двадцать пятом я узнаю мистера Кинга. Это мужчина со щетиной и в костюме. Рубашка расстегнута на две пуговицы, раскрывая малую часть его тату, а рукава рубашки, как всегда, закатаны.
Далее идет двадцать шестой день рождения, на этот раз фотография сделана в тесном кругу людей и, кажется, дома. И она последняя.
Ему двадцать шесть лет? Двадцать шесть, кажется, опытных во всем, лет.
Настолько опытных, что одним своим отработанным до мелочей телом в спортивном зале он начал сводить меня с ума.
Я вновь вспоминаю момент, когда он избивал грушу, и задерживаю дыхание. Его плечи, его спина, его торс. Матерь божья…