Как забавно! Луси оказалась совершенно права. Цицерон был хорош собой. Точнее, он был очень хорош собой и очень галантен. Марина не знала, имеет ли это отношение к языку, черным глазам или трусам, которые были на ней, но с Цицероном ей было так же уютно, как дома лежать на диване.
Марина с удовольствием осталась бы в автобусе и вернулась в Дублин, ради удовольствия проделать этот путь еще раз весь вместе с этим парнем. Она могла бы вечно ездить по этому маршруту. Но ее ждала другая судьба. Ее ждало свидание в полночь, во время которого ей предстояло отдать Цицерона феям и освободить своего возлюбленного Патрика… Патрика??? Патрика!!!
Ужас! Она забыла о Патрике, о гармонике и о том, что ей было поручено.
Бедный Патрик! Марина за весь день ни разу не вспомнила о нем. Он изгладился из ее памяти с невероятной быстротой. Должно быть, все это объяснялось ее желанием выжить.
Марине очень хотелось, чтобы ее мозг стер Патрика из своего архива и ей не пришлось страдать. Такова была человеческая природа, умная и щедрая. Не то что ирландский лес, тревожный, сырой и суровый.
Хотя Марина два раза проходила по тропе, ведущей к поляне, найти ее третий раз ей не удалось.
Смеркалось. Тени деревьев угрожающе надвигались на камни, мягкий изгиб холмов не открывался взору. Тревожно. За деревьями она не видела леса.
Марина тщетно пыталась вспомнить ориентиры, которые отмечала, когда была с Лилиан: жимолость, пересекавшую тропу, камни, покрытые мхом, муравейник…
— Мы уже третий раз проходим в этом месте, — заметил Цицерон.
Марина тут же остановилась.
— Ты уверен?
— Смотри, я уже три раза наступаю на эту сгнившую ветку. Видишь мой след в грязи?
Марина его не видела. Даже внимательно присмотревшись, она бы его не заметила. Марина не была ни следопытом из племени индейцев чероки, ни агентом ЦРУ. Она была девочкой, лишенной чувства ориентации и хотя бы малости оперативной памяти.
«Как же в таком случае, — спрашивала она себя, — нам удастся найти место, где я спрятала Патрика? Как же я найду его гармонику?»
— Ты ведь умеешь играть на гармонике, правда? Я тебе говорила, что феям понравится, если ты сыграешь им на гармонике.
Цицерон не стал возражать против такого пожелания.
— Да, ты мне говорила, но я подумал, что с таким же успехом можно сыграть на аккордеоне или флейте.
— У нас нет ни аккордеона, ни флейты.
— Я напомню тебе, что гармоники у нас тоже нет.
— Патрик всегда носил ее в кармане.
Цицерон сглотнул:
— Разве Патрик здесь?
Марина уточнила:
— Я закопала его где-то здесь, но сейчас не припомню, где именно.
Цицерон раскрыл свои черные глаза и спросил ее:
— Значит… ты его убила?
Марина уловила в его интонации скрытое восхищение.
— Ты считаешь меня способной убить кого-либо?
Цицерон был охотником, виртуальные сомнения его не тревожили. В другом мире он играл с жизнью и смертью.
— Почему бы и нет?
Марина обиделась:
— Ты видишь во мне убийцу?
Его молчание было красноречивее всех оправданий в мире.
Марина вдруг почувствовала, как темные глаза Цицерона просвечивают ее насквозь. Он видел в ней потенциальную убийцу и вора, великую обманщицу и отъявленную самозванку. В итоге достойную презрения особу.
При этом Цицерон знал лишь половину всей истории.
Намерениям Марины не было оправдания, она была готова вот-вот предать парня, с которым совсем недавно целовалась. Конечно, феи очень симпатичны и крайне впечатлительны, но это не оправдывало ее эгоистичного намерения отдать им Цицерона обманным путем и без его согласия.
А что, если этому чудаку не захочется жить вечно, прыгая в лесу, играя на гармонике в обществе пикси и фей? А что, если ему вместо этого ужасно захочется страдать от ревматизма, не отрываться от Интернета, заложить недвижимое имущество и обзавестись сыновьями?
Возможно, Цицерон познает счастье среди волшебных существ, но она не была уверена, что правильно поступает, решая этот вопрос, не посоветовавшись с ним.
К тому же, с Мариной происходило нечто любопытное. Как раз в это мгновение она почувствовала, что у нее нет ни малейшей охоты расставаться с Цицероном. Она испытывала к нему нежность. Может быть, потому что надела его трусы и толстовку.
Это чувство потрясло Марину. Ей не хотелось ничего говорить, однако совершенно ясно, что ей так же приятно было носить его носки, пользоваться ими, ощущать их прикосновение. Наверное, ее поведение объяснялось именно этим.