Летняя веранда. Обеденный стол теперь здесь. На нём клеёнка в жёлтых тюльпанах. Новая. Жёлтая сахарница, жёлтое кухонное полотенце, плафон со стоваттной лампочкой над столом - тоже жёлтый. В углу плита под газовый баллон. Рукомойник с оцинкованным ведром под сливом. Вода в нём словно подогретое молоко, голову такой не остудишь . Пластиковая сетка от мух в дверном проёме, не закрывающемся даже на ночь. Такие они этим летом душные - ночи. Веранда маленькая, потолки низкие, окно во двор, как и задумывали, когда строили, большущее. Здесь хорошо завтракать (если рано), ужинать похуже, обедать совсем невозможно. Крыша, покрытая тёмным, крашеным железом раскаляется от солнечной плазмы. Раскаляется и всё внутри. Отсутствие над верандой холодного чердака равносильно отсутствию глубокого рва перед осаждаемой крепостью. Жара проникает внутрь мгновенно, не встречая препятствий. Так что решительно кушать в полдень здесь невыносимо. Да и голод в такое пекло вовсе живот не прихватывает. Только - пить, пить, пить - единственное желание. Жёлтое эмалированное ведро со свежей колодезной водой как раз для этой цели. На табурете. Кружка из покрытой лаком глины на крышке ведра перевёрнута вверх донышком. Донышко поблёскивает - влажное - кто-то совсем недавно пил. Не оставлять никакой еды на столе - главное правило. Моментально всё испортится и - мухи. Обедали внутри дома, вместо стола коробка от телевизора - теперь на даче телевизор - и обеды были очень лёгкие. В основном зелёные щи, ледяная окрошка и салатик какой-нибудь из овощей. Своих. В глубоких чашках - своя вишня, малина, смородина - всегда. Всегда - и холодный компот из них в большущей кастрюле на средней полке старого “Апшерона”.
Обстановка в доме натянутая уже давно. Минное поле. Шаг вправо, шаг влево - взрыв. Словно неподъёмная гиря в ослабевшей руке - ещё совсем чуть - пальцы расцепятся и четыре пуда чугуна проломят пол под ногами. Не хочется становиться крайним. Хочется на цыпочках ходить, без скрипа новых половиц, без задевания острых углов неловким плечом и случайных предметов на полу ногами. Всё больше - в роли зрителя. Хотя и это - разве что случайно, поневоле, а так бы не видеть и не слышать ничего вовсе. Обойтись без лишних и ненужных аплодисментов.
Если бы дверь на веранду не была до конца прикрыта (вот ведь не иначе настоящая случайность), то для Саши так бы и осталось неизвестно, что там и как именно произошло в то июльское утро. До этого дверь всегда каждый за собой плотно прикрывал, чтобы хоть в комнаты не проникала духота. Закрывать плотно дверь с веранды - второе правило. Эта привычка выработалась у всех в первые же часы пребывания на даче. Сработал инстинкт комфорта и уюта, иначе отдых на новом месте не был бы таким приятным. В холод люди охраняют очаг, чтобы не потух. В жару берегут прохладу в спальнях. Между твёрдой табуреткой и мягким креслом неизменно выбирают последнее. Обычное дело. Необычное - что кто-то нарушил правило - дверь оказалась приоткрытой.
В то утро то, что было натянуто, оборвалось окончательно. Наверное больше не стало сил терпеть и притворяться. Больше отец вместе с ними не ночевал. Он сделал свой выбор, такой же как с той табуреткой. Он от неё отказался - от своей жены, от Сашиной матери в пользу “мягкого кресла” - другой женщины, с которой ему было комфортней, или так казалось. Саша тогда даже услышал её имя, невольно подглядывая в дверную щель за родителями.
Сын увидел мамину спину с глубоко впившейся завязкой передника в ароматном мареве кипящей на плите кастрюли и крупно лицо отца. Когда споткнулся, тогда и увидел. И основным желанием его было, вернее - опаской,- не услышали бы они его в этот момент. Даже сильную боль ударенного мизинца на ноге можно было сейчас стерпеть и не желать, чтоб она побыстрее прошла. Так выходило бы всё-равно лучше, чем стать главным действующим лицом. Даже на пару минут этого не хотелось - идти по минному полю, когда остальные за тобой пристально наблюдают.. Слава богу споткнулся бесшумно. Наступил одной ногой на расплетённую ленту из косы Ириной куклы, а второй ногой зацепился как раз за саму пластмассовую куклу. Спросонок не увидел её на полу. Зато почти сразу же рассмотрел, что происходит на веранде. Буквально через секунду. Нос его как раз оказался в сантиметре от дверной узкой щели, когда рука поймала в пошатнувшемся пространстве опору - дверной косяк. Если бы не она - непременно Саша расшиб бы свой лоб об дверь.
Мама что-то усердно режет на разделочной доске. Лук, капусту? Со спины не видно. Всё-таки капусту - кусочек её белёсой пулей отлетает в сторону и падает на пол. Солнце уже во всю шпарит горячими лучами в занавешенное кипельно-белым тюлем окно. Отец, сидя спиной к матери, по-восточному громко с воздухом хлебает чай из своей большой красной кружки в белый горох. Сидит без майки, локти на столе, широкие чёрные брюки почти до колен закаты. Ноги босые и в пыли, наверное уже прошёлся босиком по двору. Он так сильно загорел за эту неделю, почти сделался чёрным, что его наколка еле стала видна на левом плече. Совсем побледнела топорно набитая голова орла над верхней половинкой обрезанного глобуса, меридианы которого разделили на отдельные кривые, заглавные буквы странное слово ОКСВА. Пот выступил крупными каплями на его с двумя продольными морщинами лбу, небритые щёки переваливаются - жуёт бутерброд с маслом и колбасой. Только чёрный хлеб, белого не признаёт, горбушка всегда его. Ругается когда в доме он отсутствует. Неизменные четыре ложки сахара в чай, даже если пьёт его с тортом или с особо любимыми сладкими варениками с вишней, кипяток обязательно всклень кружки. Да, именно - только живой кипяток. “Не могу мочу пить. Не понимаю.”. Чай на цвет - дёготь. Копчёную колбасу любит, такую - сушёную, чтоб грызть-не разгрызть можно было. Только не нарезает её кружочками как все. Сначала отрезает цилиндр, стягивает с него кожицу, а после делит его ножом пополам вдоль. Саша это всё знает. И мама знает, и сёстры.