Саша кроме шумного прихлёбывания отца ещё слышит Волчка. Жалобный собачий скулёж, сменяющий отчаянный приглушённый вой, доносится со двора. Пса заглушает свисток чайника на газовой плите. Но лишь на время. Мама тушит конфорку под закипевшим чайником, сливает кипяток в кастрюлю и - снова вой и скулёж. И ещё радио на веранде что-то хрипло бормочет. Родители молчат.
Саша замечает, что стоит Волчку на короткое время замолкнуть, движения правого локтя мамы становятся спокойнее. Как только опять доносится его голос со двора, мама режет усерднее и как-то нервно, даже слышен особенный звук кромсающего дерево разделочной доски острого лезвия ножа.
Саша смотрит в узкую щель. Саша наблюдает. Саша испытывает одновременно и стыд и любопытство. Стыд - потому что подсматривает, а подсматривать-подслушивать плохо - он это знает. Любопытство - больше из-за своих внутренних переживаний, чем просто, как если бы он смотрел в тайную дыру в заборе. Саша чувствовал обстановку дома, как изменились отношения отца и матери друг к другу. Не сейчас, а уже давно изменились. Изменились и сами родители, во всяком случае ему так кажется. Они словно одновременно покинули лодку и пошли пешком по разным берегам к тому же в разные стороны. У жизни много дорог, но всего одна общая, с учётом если выбрали её оба. Родительская общая дорога - прежде безмятежная река чем-то перестала их устраивать. А ведь ещё какое-то время назад они дружно гребли, обходя коряги и мели и большей частью навстречу движению воды. Лодка сейчас пуста. Плывёт сама собой и только по течению. Главная проблема - отсюда загадка и непонимание - состояла не в том, что нечто плохое, неправильное происходило и говорилось в семье. Она состояла напротив в том, что ничего такого не происходило и не говорилось совсем. Скандалом и не пахло, но зато смердило каким-то укрывательством, недосказанностью. Что-то долго лежащее, отнюдь не позабытое, но спрятанное, тухло, разлагалось. Не было практически никаких семейных сцен, даже мелких, но и простых, даже бытовых, разговоров между отцом и матерью (Саша и старшая сестра Люся это замечали) стало намного меньше. Что-то между ними выросло, или напротив - образовалась большая яма. Саша не понимал отчего всё так. Он даже резко сейчас перехотел в туалет (ведь именно по этой веской причине он проснулся слишком рано для летних каникул) - так ему было любопытно. Лишь закусил нижнюю губу от резкой боли в ушибленном мизинце. Всё детское внимание своё направил через щель на летнюю веранду. Может именно сейчас появится ответ у “бородатой” загадки. У - “бородатой” и к тому же “седой”. Ведь всё началось не с прошлой недели, с плохого происшествия на даче, что легко бы тогда всё объясняло, а ещё - до зубов Волчка. Это являлось для него совершенно ясным. Не хватало только видения чёткой границы разделения между тем, как было и тем, как стало. А так хотелось, чтоб стало как было. Как если бы у девятилетнего Саши сломалась вчера заводная машинка - лопнула внутри неё тонкая пружина, а сегодня бы утром снова чудом не проворачивался вхолостую ключ в заводном отверстии. Может и у папы с мамой всё именно этим утром починится. Чудом.