Время короткой прогулки солнца истекло. Паркет потемнел. Кожура яблок потускнела. И глянец большого и красочного, туристического буклета тоже померк. Лучи пробежали по нему в обратную сторону, лежащему на стеклянном столике у дивана, рядом с нераспечатанным пакетом, в котором находились уже оплаченные две путёвки. Солнечный ковёр свернулся и исчез за окном, просочился сквозь стекло. Рыжая прыгнула на колени и свернулась клубочком - уголки не накрашенных губ Ирины ( нижняя пухлее, над верхней - с левой стороны - небольшая родинка - особенная изюминка лица Ирины, помимо “умеющих говорить” шрамиков ) снова остались недвижимы. Она запустила свои белые пальцы в густую кошкину шерсть; кожа на щеках и лбу такая же - не кровинки.
Тёмно-синее эмалированное ведро оставалось на том же месте, куда вчера его поставил Саша, под балконным окном, рассказывая: " Уже вовсю сами падают. Вся земля в них под яблонями. Представляешь?" Ирина хорошо это представляла, конечно же - и россыпи переспелых яблок на чахнущей траве, усыпанной мёртвыми яблоневыми листками и сами деревья, погруженные в неуютную тишину взрослеющей осени. Ни птичьего разноголосья, ни гудения пчёл, ни пиликанья сверчков. Поредевшие кроны, сквозь которые видны ползущие караваны отяжелевших облаков и густой, высокий малинник в конце сада возникли перед внутренним её взором. Оголившиеся ветви смотрелись расползающимися трещинками на фоне низкого, потемневшего неба. Словно его раскололи гигантским молотом. Она увидела старую, деревянную беседку, оплетённую разлапистой, бардовой шубой девичьего винограда и два длинных шеста, раскачиваемых обозлённым октябрьским ветром, вместе с опустевшими скворечниками. "Скрип-скрип-скрип" - исходила от них жалобная, однообразная песня. "Скрип-скрип-скрип" - не одной новой ноты, не одного лишнего звука.
Её отец установил когда-то эти шесты с закрепленными на концах домиками для птиц и беседку - тоже. А вот дом построен и разбит сад были ещё до него. Дело рук уже его отца, Ирининого дедушки, которого она никогда не видела. Ни ему не посчастливилось попестать на своих мозолистых руках маленькую внучку, щекоча своей седой, жёсткой щетиной её оголённый животик; ни ей - искренно и удивлённо улыбаясь, не удалось сосчитать количество морщинок вокруг его, начавших уже выцветать, удивительного цвета глаз. "Твои глаза достались тебе от деда" - бабушка так часто говорила Ирине, беря её за щёки своими шершавыми ладонями и внимательно всматриваясь, словно впервые видела эту схожесть: " Чистый Митрошка. Куклёнок ты мой ". Глаза и вправду, что у деда Митрофана, что у внучки его Ирины, были словно кукольные. Большие, в частом оперенье длиннющих ресниц и цвет… Такой удивительный цвет! Словно солнце пробивалось во все стороны из под закрывшего его чёрного зрачка, смешивая животворящую желтизну ярких лучей с синью неба. Свечение как будто постоянно пульсировало из-под заслонившего диска, разбрызгивая во все стороны тысячи мраморных кристалликов. Словно тысячи осколков бутылочного стекла разных цветов. Именно за эти кукольные глаза и прозвали Ирининого деда Митрошкой, именно из-за них его и полюбила бабушка. " Дурного Митрошку Бог в шутку глазами такими одарил. А я на эту шутку умом и тронулась. Выходит - я тоже дурная" -признавалась бабушка Лена на застольных воспоминаниях после рюмочки-другой любимой, не крепкой, малиновой наливки. Звался дед Митрофан Митрошкой в детстве своём и молодости, остался он Митрошкой и в старости своей, вплоть до шестидесяти девяти. Он погиб за четыре года до Ирининого рождения. Глупо погиб, уснув пьяным на телеге, полной брёвен, когда ехал из леса с их заготовки. Старая лошадь его, пегая полуглухая уже Тёща (так её звали), оставшись без поводыря, зашагала домой самостоятельно, но не по той дороге, какой следовало бы. По самой короткой, но не самой лучшей. С таким тяжёлым грузом по ней было не проехать. Но откуда ей это было знать? Тот кто должен был подсказать (пусть и грубым, отборным матом) и направить её копыта в нужную сторону, громко храпел в это время где-то сзади-вверху, совершенно отпустив поводья. Чуткие лошадиные ноздри не могли не уловить густой дух паточной самогонки, исходившей с воза. Деревянные тележечьи колёса с одной стороны провалились тогда в глубокую, вечную колею. Телега повалилась на бок и бабушка Ирины осталась навсегда без мужа-кормильца и дров на долгую, холодную зиму. Дурного Митрошку сгубила плохая дорога. Но только ли она ? Он долго пролежал мёртвым под тяжёлыми брёвнами, пока полная луна не осветила, погрузившуюся в зарождавшуюся черноту наступившей ночи (когда особенно темно), извилистую полосу проклятой, двойной колеи. Тогда-то Митрошку к общему несчастью и нашли. Засветло его и не думал никто ещё искать, также как и о большом несчастье никто не думал.