За десять минут до телефонного разговора Люся была погружена. Только лишь одно её лицо соприкасалось с окружающим воздухом. Бледная маска, удивительно умиротворённая, с закрытыми глазами торчала из горячей воды. Ни тяжёлые мысли заполняли её, ни даже пустяшные, не в них она была погружена, это вообще нельзя назвать было мыслями; блаженство, состояние полной остановки во времени и пространстве растеклось под кожей этой живой маски. Люся принимала ванну в своей Франкфуртской квартире. Было полдвенадцатого дня, немецкий октябрь, она ещё не завтракала, но сейчас, лёжа в воде, чувствовала как сильно проголодалась. Больше она ничего не чувствовала, ей было просто очень хорошо, ну разве, что только - аромат пачули. Так уж у неё сложилось, после - обязательно ванна. И пять капель густого масла падают друг за другом в горстку морской соли на Люсиной ладони - уже словно как многовековая ритуальная традиция. Закатное солнце погружается в море и тянет за собой отяжелелые запахи тёплого вечера далёкой восточной страны. В ванной комнате спокойствие и на душе спокойствие, пахнет пачули, а сексом пахло чуть раньше.
В девять часов утренние лучи бьют почти что под прямым углом. Большое окно светлой спальни выходит идеально на восток. "Сегодня снова будет тепло. Похоже на то. Нужно обязательно погулять по набережной. Одной. Только - одной. Какого чёрта я ТимТома у себя вчера оставила? Это было не умно, Люся. Ещё не хватало, чтобы покупной член тебе завтрак готовил. Пусть будут виноваты четыре Зелёные феи и твой ночной Колумбийский насморк. Я согласна свалить на них всю вину. Как только он уйдёт, обязательно бегом на улицу. У меня же новое пальто с биркой не срезанной. Обновлю. И сегодня блошиный рынок как раз у музеев. Суббота ведь? Да, точно суббота. Вечером поужинаем где-нибудь с Ладой на Хауптвахе. Надо ей позвонить. Но сначала пусть уйдёт ТимТом," - от солнца особенно тепло шее и Люся медленно поворачивает из стороны в сторону голову - ласкается, она босая стоит у окна и внутренний диалог сам собою течёт. В окне вид на зелёную стекляшку нового небосрёба и ещё не переполненный автобан. Город проснулся только наполовину.
Тонкий пеньюар цвета только что освежёванного лосося просвечивается насквозь. Бёдра почти прямые, из-за чего плечи кажутся несколько широковатыми. Левая нога выпрямлена, правая приставлена к ней и полусогнута. Обе - длинные, стройные, особенно от ступни до колена, в этом месте они особенно изящны. Кистей рук со спины не видно, только лишь заострённые локти . Люся раздвинула ночные шторы и держит их, словно боясь, что они сами собой задвинутся, а ей этого не хочется, ведь такая прекрасная погода на улице. Но и до конца распахнуть их хозяйка квартиры почему-то не спешит. Волосы со спины слегка спутаны, антрацитовые - ближе к чёрному, кончиками достают лопаток. Под пеньюаром больше ни лоскутка ткани, тело Люси без белья. Это хорошо видно паре коричневых глаз. Они смотрят, они следят, они любуются. Они ТимТома и он почти выбрался из-под одеяла. Лишь правая нога и половина таза прикрыта им. Его смуглое тело на фоне белоснежного хлопка кажется ещё темнее. Он очень молод, красив и сразу видно, что дружит со спортом. Но главное всё-равно то, что - очень молод.
Лучшая подруга Люси знает, что он "как две капли воды - молодой Тимати". Уже полгода как знает. Лада сразу же получила сообщение от "счастливицы" , та в нём хвалилась парнем, всё подробно описывала и добавляла, что счастлива была в тот вечер."Два раза у меня тряслись ноги! Он волшебник." К письму было приложено два фото и Лада, присвистнув про себя, написала в ответ, что да, действительно очень похож. Кровяной коктейль часто производит на свет красивые человеческие экземпляры. По артериям Тома(так его по-настоящему звали) текли сразу три красные реки : матери-бельгийки, бабушки, чьи предки были членами одного из богатейших племён алжирских туарегов и деда-ливийца, который будучи известным адвокатом,получившим европейское образование, помогал решать спорные земельные вопросы в соседней стране, однажды решившей объяснить наконец-то своим жителям, что и в пустыне имеются границы. Но "синим людям" это трудно было растолковать."Тысячу лет назад наши отцы торговали здесь солью и нашим верблюдам не надо указывать дорогу, они её знают",- одно и тоже на бесконечных переговорах. Там-то(в шатрах несговорчивого народа) и увидел свою будущую жену будущий дед Тома. Увидел, пленился её дикой красотой и впервые в жизни намеренно "подтасовал карты". Он мог лишиться жизни, если бы всё получило огласку, ни от карающего меча алжирского правосудия, так от не менее карающего, обоюдоострого меча таурегов. Документы были подписаны в пользу племени семнадцатилетней девушки, но хитрый юридический язык всё переворачивал так, что в выигрыше оставалась оспаривающая сторона. Земли оставались принадлежать им, но спустя время поэтапно отходили в чужие руки. Адвокат ясно разложил старшему все тонкости хитрой и сложной задумки и немедля выставил счёт - Тагвизул - так звали девушку с гордыми и умными глазами. Наверное только на третью встречу Люся осмелилась и задала вопрос Тому, стоящему под душем, означают ли что-то эти странные буквы, наколотые у него в районе печени."Храбрая. Так переводится имя моей бабушки Тагвизул. Это тифинаг. Язык моих предков". Он и рассказал Люсе о своих корнях, он всегда ей что-то рассказывал, и ей было с ним не скучно после секса, как часто бывало с другими. Люся словно путешествовала с ним, узнала, что коварный замысел мудрого и рискового адвоката вскоре вскрылся и ему была объявлена кровная месть. К тому времени он с молодой женой преспокойненько жил-поживал в Триполи. Дикая юная "каракал" долго привыкала жить вне пустыни, а тут ей предстояло бежать в совсем чуждую среду - в далёкий и непонятный Антверпен. Дед Тома всё продал и воспользовавшись связями, которые оставались ещё со времён учёбы, а именно в Бельгии он получил диплом адвоката, превратился в европейца, а "каракал" в свою очередь со временем полюбила бельгийский шоколад. Осели, окопались и начали как завещано плодиться и размножаться. Один из их четырёх сыновей женился однажды на белокурой коренной жительнице этого маленького европейского королевства. Блондинку звали Кристен и она как настоящий потомок воинственных белгов, имела стойкий характер, чем сразу приглянулась бабушке Тагвизул. Она стала скоро мамой Тома. Её имя у сердца своего молодого любовника Люся прочла уже сама, тату машинка его набила латинскими буквами. В семье Тома правили женщины и порой замаскированное поклонение им, чтобы не казаться подкаблучником, передалось и ему. Он очень нежно относился к Люсе и не потому, что она оплачивала их встречи, а лишь по причине того, что она была женщиной. Люся это чувствовала, вернее она не чувствовала фальш и вынужденного бремени с его стороны. Хотя иной раз останавливала такие вольности ума, считая их за слабость: "Да какое там бремя. Я, что - урод ? Мальчик и сам получает удовольствие". Но всё-таки его трепетность её подкупала и она всеми силами этому сопротивлялась. Ещё ни с одним парнем из эскорта она так долго не встречалась. Она уже поймала себя на мысли, что набирает его телефон, даже тогда, когда ей просто грустно.