Уже из кареты, которую Алексей Михайлович всегда брал для служебных и личных поездок вместе с кучером только с фефиловской биржи, генерал-поручик приятельски, на равных строго заметил Ефиму И вановичу:
— Эх, дорогой человек… Что вы там, в Кремле, понаделали! Чисто преступление перед державой совершили… Столь опасен огонь вольнодумства, который вы раздули, что мочи нет! Кстати, ты хорошо знал помещика Чеботарева?
— Василия Ильича? Он моего батюшки лучший боевой товарищ был. Вместе у Суворова воевали. Грамоте меня учил. А я в прошлом году учил его, как вместо сохи плугом пахать. Чтобы взять достойный урожай.
— Так вот позавчера мы хоронили твоего Чеботарева. Застрелился…
— Прости, Господи… Дела у него вроде неплохо шли.
— Пока не взял в руки тайно добытый экземпляр "Наказа"… На нем его и заклинило. Загорелся наш Чеботарев крепостных своих отпустить на волю. Я ему сразу объяснил: нет ныне такого закона, не дергайся. А жди. Может быть, депутаты расстараются.
— Час еще не пришел для государства на такое решиться… — побледнел Фефилов.
— Я ему то же самое попытался втолковать, да куда там! Взвился, чертяка… Не осадить! Потом еще десять раз ко мне ходил, на коленях стоял. А в деревню носа не показывал. Все дела по хозяйству бросил… Днями его нашли в гостиничном номере на Малой Дворянской с пулей в груди. Перед ним лежала все та же злосчастная книжица. Из нее торчала записка: "Отвращение к деспотизму и тупости нашей власти есть то самое побуждение, принудившее меня решить своевольно свою судьбу". Ладно, прощай, господин депутат! Что делать собираешься? Говорят, императрица во дворянство тебя возвела? Землями одарила? Приходи, обсудим кое-какие перспективы.
Фефилов промолчал.
Оставшись один, Ефим Иванович с внезапно выступившими слезами неторопливо отправился в свой кабинет, обитый темно-зеленым блеску-чим атласом, неторопливо запалил тяжелые витые свечи, затворил щитовыми втулками слюдяные окна, расписанные державными орлами. Не спеша достал из ящика стола заряженный английский пистолет и аккуратно обернутый в поблекшую желтоватую пергаментную бумагу "Наказ" Екатерины. Он наугад раскрыл книгу, задумчиво посидел над ней, но читать так и не стал. Каждое слово из нее депутат Фефилов знал наизусть.
Наконец он точно додумал какую-то мысль, даже улыбнулся ей с облегчением. Тотчас Фефилов аккуратно перекрестился и приставил пистолет к груди. Поискав чуть граненым стволом нужную точку на ней, не медля ни секунды, со спокойным лицом выстрелил себе в сердце. Еще не рухнув на стол, Ефим Иванович попытался что-то сказать напоследок висевшему перед ним на стене портрету розовощекой Екатерины, сейчас бледно затянутому мутным облачком порохового дыма. Но лишь вяло пошевелил губами, уже ярко измазанными набежавшей кровью. Тем не менее ему достало сил поклониться лику императрицы".
Анатолий Иванович решительно плеснул армянский коньяк в свою золоченую тяжелую чарку, едва ли не подлинный спиртоворот в ней устроив.
— Это все правда?! — напористым голосом человека, с отличием окончившего в свое время Ростовскую высшую партийную школу, проговорил Фефилов- Пушкин.
— Что — "это"?..
— Про дурь Катькиных депутатов. Про бунты через слухи о ее "Наказе"?
— А то…
— И насчет твоего однодворца?
— Естественно. Кроме его дворянства, дарования земель и покаянного самоубийства перед портретом императрицы.
Анатолий Иванович с размаху заложил руки за голову, стиснул шею:
— Сегодня в любом состоянии… в любом, слышишь, ты, литератор хренов, еду в избирком сдавать свое вшивое удостоверение кандидата в депутаты… Хандец моему политическому бизнесу!
Я неожиданно погладил его крутую цыганскую шевелюру.
Анатолий Иванович дернулся. С дрожью, сбивчиво выговорил:
— Екатерина, Екатерина… Угадай с двух раз… какие ее слова особо запали мне… в душу?
— Не догоняю.
— Да посрамит небо всех тех, кто берется управлять народами, не имея в виду истинного блага государства… Как про меня сказано! Где у тебя иконы, господин пенсионер?
Я показал. Он стал перед образами на колени и отчетливо, вдохновенно перекрестился. Что-то прошептал, но явно не молитву. Он всегда говорил с Богом своими словами.
Я сделал Фефилову его любимый бутерброд с горчицей, выстлал по нему полоски промороженного блескучего сала.
— Не убивайся, Иваныч. Если изберешься, ты все равно народами управлять не будешь. В лучшем случае родина доверит тебе поднимать руку при утверждении областного бюджета.