— А я бы мог даже свой "Наказ" написать… Не веришь? — обернулся и глубинно вздохнул Анатолий Иванович. — Может быть, не хилее екатерининского…
— Тогда оставь свои пораженческие настроения и смело иди в народ! — призвал я соседа едва ли не как Минин Пожарского. — Ты же прямой потомок первородного депутата! Тем и завершаю свою работу над твоим генеалогическим древом.
— Гинекологическим?
— Не дуркуй. Плакаты отпечатаем с профилем Ефима Фефилова, а также присовокупим в один ряд фабриканта-купца Савостьянова, дворянина Титова и тебя. Будьте любезны, это сработает.
— Я нечто подобное когда-то видел…
— На заре туманной юности. Рядком вдохновенные лики Ленина, Сталина, Маркса и Энгельса.
— Давай лучше коньяк истреблять. А я тебе под него песню свою любимую затяну…
Анатолий Иванович почти лег головой на свои колени, глухо запел куда-то вниз между ног — в пол, одним словом:
Фефилов-Пушкин невидяще поглядел на меня:
— Сбегай еще в "Метро", мой дорогой пенсионер. Братан… Этой дозой я сегодня явно не обойдусь. Что-то оченно желается "Наполеончиком" себя побаловать. Накануне личного Ватерлоо…
Когда я вернулся из гипермаркета, Анатолия Ивановича не было. Он уехал в избирком сдавать свое удостоверение кандидата в депутаты.
Через два дня Фефилов закодировался, и они с Ритулей на целый месяц укатили к его матери, Прасковье Прохоровне, в деревню, в Ушаковку, что на речушке Малореченке, которая по утрам до восхода дымится ключами синеватого быстрого тумана, собирающегося вверху в многоярусные тяжелые пласты.
Возвратился он другим человеком: как-никак каждый день хватко рубил дрова, азартно колол уголь, ловко выуживал ведром живую, яркую воду со слюдяным ледком из глубокого бревенчатого колодца, а ко всему материнские пироги с земляникой и клюквой, домашние яйца с солнечными желтками, плотное от жирности, сладкое козье молоко с легким ароматом душицы и свойский с разнотравья мед, который иначе как боярским бархатным и не назовешь. Сказались также бодрые густые квасы Прасковьи Прохоровны с мятой, малиновым и смородиновым листом да убойным хреном, а также греющая колдовским теплом кровь черная редька и мордатые, по-бабьи румяные яблоки, раскрасившие осенний сад алыми мазками. И пивал в Ушаковке бывший кандидат в депутаты. Пивал без ограничений, кружками. Теплую пряную кровушку свежезабитых хавроний и хряков.
Через месяц, в декабре, вошел ко мне Фефилов молодец молодцом. Ни дать ни взять Илья Муромец сын Иванович, тридцать три года не имевший ни в ногах хожденьица, ни в руках владеньица, но поднятый с седалища живой водой калик перехожих и успешно покончивший с безбожным обжорой Идолищем поганым коньячно-иноземного роду-племени, хотя был тот превелик зело и страшен.
— При чем тут милиционер, если свинью молнией убило! — объявил Анатолий Иванович. — Теперь следующие выборы ни за что не пропущу… Заболел я в своей Ушаковке правдоискательством: пора за махинации с коммуналкой отвечать кое-каким управляющим компаниям, за воровство федеральных денег, спущенных на ремонт старого жилья, надо избавляться от пробок и делать единую транспортную схему, а не ждать выгодных откатов!
— Круто. Ты еще с ценами на бензин разберись. У самого, чай, рыльце в пушку? — несколько нагло объявил я.
— Покаюсь! — рыкнул Анатолий Иванович. — Смою грехи и полный вперед! Знаешь, чем меня матушка на дорожку одарила и в холщовом мешочке преподнесла?
На ладони у Анатолия Ивановича взблеснула золотая медаль первородных депутатов Екатерины II.
— Хочешь, подарю тебе за труды праведные?
— А хочешь, откажусь?
— Ни в коем разе. Заслужил.
Я взял медаль, аккуратно подбросил ее на ладони:
— Солидная. Но не приму. Благодарствуйте, барин.
— У советских собственная гордость?
Я подал ему интернетовскую распечатку: