— Но вы, надеюсь, лечитесь?
— Ну да, — отвечает он с изящным скепсисом. — Два лета провел в Карлсбаде… Но меня угнетает эта безвкусная диета: картофельное пюре, овощи без соли, компот без сахара, подсушенный хлеб. Фу! Ну как тут не писать пессимистических книг! В этом году я отправляюсь в Виши. Еду, только чтобы угодить докторам…
— Как жаль, что вы не принимаете всерьез предписаний врачей. Ведь ваша жизнь драгоценна для всех нас.
— Драгоценна? Полноте! — произносит он с гримасой скептического и смиренного самоотречения и презрения к суетности, хотя он лучше всех прочих знает, как драгоценна для него жизнь…»
Женщина, сидевшая напротив, чуждая всему этому эпизоду из будущего, в котором она в преображенном виде должна была неведомо для себя играть роль, с наивной простотой повесила на окно мокрую пеленку. Она тоже вздохнула, угнетенная гораздо более реальными житейскими невзгодами, и уняла ревущего младенца, сунув ему большую, налитую молоком грудь.
На ходу поезда Ион Озун прочел мелькнувшее название станции: Китила. Он лихорадочно оглядел свои пожитки, придвинул их поближе и высунулся в окно, захваченный зрелищем волшебных манящих огней, ослепительно, празднично заснявших на горизонте, словно яркие светильники, что притягивают к себе из мрака ночи бабочек и букашек. Красные, желтые, зеленые сигналы усеяли темную землю, как неведомые созвездия, спустившиеся на железнодорожные стрелки с погасшего неба. Где-то вдали, на аэродроме либо на военном полигоне, вспыхнул прожектор, разрезал поднебесье голубоватым лезвием, застыл и разом угас — и небо стало еще таинственнее и загадочнее.
Вдруг поезд внезапно остановился, пробуксовав и заскрежетав тормозами. Изо всех окон высунулись головы, вглядывающиеся в темноту; послышались возгласы тревоги и недоумения. Замелькали на путях красные фонари, раскачиваясь в невидимых руках. Паровоз протяжно загудел, и ему ответило странное эхо, будто вскрик другого, далекого поезда.
Чей-то голос хрипло проговорил во мраке:
— Женщину задавили…
Другой голос крикнул, задыхаясь:
— Доктора! Узнайте, нет ли в поезде доктора!
Михайл Поп-Спэтарул, сжав губы, вышел из вагона. Вслед за ним с высоких ступенек с ловкостью акробатов спрыгнула целая толпа пассажиров, жадных до жестоких зрелищ, забывших, с каким нетерпением они только что жаловались на бесконечно долгую езду. Теперь все они торопливо бежали вдоль рельсов, оступаясь на скользких от мазута шпалах, толкаясь, окликая друг друга, спеша попасть в первые ряды. Но на месте происшествия уже чернел кружок зрителей, словно они давно затаились в этих полях, лишь казавшихся безлюдными, и выжидали сигнала, чтобы примчаться.
Запоздавшие поднимались на цыпочки, наваливались на плечи стоящих впереди, заглядывали через головы.
— Она сама бросилась! Машинист говорит, что видел, как она сама кинулась под колеса! — сказал какой-то рабочий, шедший сзади с фонарем.
— Вот уже пятая за эту осень! Надо здесь охрану поставить. Сюда приходят все сумасшедшие, чтобы покончить с собой.
— Пропустите, дайте дорогу!.. Пришел доктор! Пожалуйста, сюда, господин профессор… Не слышите, что ли, дайте же пройти доктору! Ну и народ, что за люди!.. Прошу вас сюда, господин профессор!
Михайл Поп-Спэтарул прошел сквозь расступившуюся толпу в сопровождении человека в форменной одежде, размахивавшего фонарем над головами. Другие фонари, словно выросшие из-под земли, мутным, зловещим светом озарили изувеченный труп.
Обе руки, отсеченные выше локтя и откинутые в разные стороны, лежали окровавленные на черном гравии, словно анатомические муляжи. Кто-то дотронулся до одной из них концом трости. Одежда на мертвой была растерзана, так что бесстыдно открылась сокровенная нагота неестественно белого женского тела, из которого вытекла вся кровь; из-под лохмотьев блузки вырвались наружу оставшиеся невредимыми округлые груди. Темная лужа крови маслянно поблескивала в неверном, дрожащем свете фонарей.
— Удивительно, господа, как это голова уцелела! — проговорил какой-то низенький человечек с густыми усами, пробивший себе локтями дорогу поближе к мертвому телу.
Голова, невредимая меж искалеченных рук, смотрела расширенными от ужаса глазами. Маленькая, почти детская белокурая головка, которая, казалось, не могла бы вместить ни одной серьезной мысли.
— Она сама бросилась, — подтвердил кто-то. — Машинист видел, как она спокойно шла вдоль линии. И вдруг, когда паровоз поравнялся с ней, она бросилась вперед — и готово!