Костя набрался смелости заговорить о доктрине, программе, об организации угнетенных масс. Иностранец повернулся к нему с презрительной усмешкой, обнажившей скверные позеленевшие зубы:
— Лучше бы ты подумал о том, что в эту минуту в тысячах городов на земле тысячи таких же реформаторов и пророков уверены, что готовят счастье для человечества, упиваясь болтовней о программах и бия себя кулаками в грудь. А потом эти пророки идут и преспокойно укладываются спать в удобные постели, где и помрут на старости лет, ожидая, что чудо свершится само собою. Я здесь не для программ. Плевать мне на программы и теории! Все это — для трусов! Я их всех знаю. Все они трясутся, когда надо переходить к делу. Дальше слов их мужество не идет. Таково мнение и некоторых здешних моих друзей, которых ты не знаешь и которых тебе и не надо знать. Я с ними виделся, и мы договорились. Они так же решительны, как и я. Это не трусы!
Он на ходу скрутил сигарету из черного привозного табака с резким необычным запахом и стал курить, то и дело сплевывая; его ботинки на каждом шагу раздражающе скрипели.
Костя не мог удержаться от ехидной мысли, находя этого человека все более нелепым и лишенным малейшего достоинства.
Спартак в скрипучих штиблетах!
И Костя невольно задавался вопросом, не участвует ли он, сам того не зная, в комедии, в которой этот персонаж, претендующий на главную роль, выставляет на смех славу настоящего Спартака. Мог ли он знать, что те же мысли и вопросы терзали и других неизвестных собратьев, о которых упоминал приезжий? Ему было невдомек, что после четырех-пяти тайных встреч этот человек без имени и без родины постепенно подчинял их всех своей власти, как подчинил и самого Костю. Ни один не смог противостоять непреклонной воле, которая постепенно, шаг за шагом, становилась тиранической, незаметно повелевала и раздавала страшные поручения, словно оказывая величайшую милость.
Однажды вечером, когда над городом стали зажигаться огни, он неожиданно пришел к Косте Липану. Это было тем более неожиданно, что до этого все встречи происходили в заранее назначенном месте и в обусловленные часы. Костя, по правде говоря, удивился, откуда приезжий знает его адрес (об этом никогда не говорилось), и время, когда его можно застать дома.
Спартак аккуратно положил на стол шляпу и стал снимать перчатки, загадочно усмехаясь в прокуренную бородку. Затем, подойдя к окну и посмотрев вниз, он заговорил:
— Чудесно ты устроился! Выбрал себе жилье как нельзя лучше! В центре города, где самое оживленное движение. На одном этаже — зубной врач, на другом — рекламная контора. Можно входить и выходить незамеченным — сразу теряешься в уличной толпе. Не так ли, мой юный друг?
— Я тоже нахожу, что вышло удачно, — ответил польщенный Костя, тщательно подбирая немецкие слова, поскольку его гость, в совершенстве владеющий семью-восемью европейскими языками, в рассеянности заговорил сейчас по-немецки.
Тот отвернулся от окна, хлопнул Костю по плечу своей костлявой рукой и засмеялся, дергаясь, как расхлябанный паяц.
— Потрясающая наивность! Очаровательная юность! Ты никогда не задавался вопросом, мой юный друг, нет ли среди стольких людей, которые здесь шляются, некоего человечка, который входит за тобой, поджидает тебя и выходит вслед за тобой именно потому, что здесь его никто не замечает и никому не приходит в голову поинтересоваться, чего он тут ищет?
— Иногда я подумывал об этом, — признался Костя Липан. — Но потом убедился, что слежки за мной нет. Я никогда не замечал никаких подозрительных субъектов.
— А что значит «подозрительный субъект»? В конечном счете — кто не подозрителен? Вот я, например?
Гость не стал ждать ответа, снова подошел к окну и, заложив руки назад, за фалды своего поношенного, старомодного, позеленевшего сюртука, стал глядеть на головы прохожих.
Созерцание улицы в этот вечерний час, когда освещенная огнями витрин Каля-Викторией кишит людьми, надолго захватило его; Костя Липан даже решил, что гость забыл о его существовании, и почувствовал себя оскорбленным. Но внезапно тот отошел от окна, гнусаво рассмеялся и, вытащив желтый пакет с табаком, стал скручивать цигарку.