Гость рывком приподнял шляпу, вышел, аккуратно прикрыл за собой дверь и стал спускаться по винтовой лестнице, поскрипывая ботинками.
Костя остался сидеть на краю кровати, сжав ладонями виски.
Нет! Это не то! Не может это быть таким!
Но что же теперь?..
IV
БАР «АРИЗОНА»
Бывают утра, когда жизнь в городе кипит и пенится, словно выплескиваясь из переполненного бокала. Словно все очнулись после сна, предвещавшего чудо. И все вышли на улицу ждать его свершения.
К этому приготовилось и небо чистейшей лазури, на котором, как праздничный стяг, трепещет единственное белое облачко. Для этого и солнце за ночь начистило до блеска свой сияющий диск.
Все стало внезапно светлее и проще; у всех — больше надежды, чем было вчера.
Взгляни на этот изящный, воздушный прыжок ребенка в легкой одежде. Прыгни он еще раз, — один-единственный раз, — и он разорвет тонкую сеть унылых законов, привязывающих его к земле, и грациозно взлетит прямо к солнцу.
Даже нищий на углу не протягивает руки за подаянием. Этот слепец, чьи глаза под черными уродливыми стеклами очков никогда не видели солнца, теперь улыбается ласке лучей.
Бывают такие утра, когда жизнь города вырывается на волю из серых темниц.
Прохожие беспричинно веселы. Легким шагом идут они на последний штурм, чтобы завоевать счастье.
В этот час никто не может себе представить, что у всякого начала есть свой неотвратимый конец. Останови любого, нетерпеливо рвущегося вперед, и спроси его: «Куда ты спешишь? Ведь недалеко то время, когда от всех, кто суетится здесь, не останется даже воспоминания. Я вижу только бегущие куда-то скелеты. В каждой юной улыбке мне чудится оскал черепа». Но тот покачает головой и ответит с состраданием во взоре: «Что это на тебя нашло? Откуда такие нелепые мысли?» Повернется и ринется на приступ, который ни к чему не приводит.
Оставь его, пусть бежит. Прислонись к поручню витрины. Вглядись. Ты увидишь, как страшна мысль о том, что через полсотни лет из всех, кто сюда приходит, спешит и уходит, кто смеется, любит и радуется, не останется ни одного. Ни одного! Даже имен не сохранится. Вообрази себе эту улицу, с которой исчезнут, пропадут все, кто заполняет ее сейчас. Улицу, по которой помчатся скелеты.
Оставь его, пусть бежит! Вечером предстоит изнурительное возвращение. Потух блеск глаз. Тяжела походка. Все молчат и тащатся, волоча ноги, мрачно глядя в землю. Возвращаются в свои серые кельи. И задвигают засовы. Зачем они запираются?
Только тот, кто упорно хочет продлить обман, идет купить себе дешевую ложь на один грош.
Смерть Теофила Стериу была нежданной и простой. Когда служанка Ханци, как всегда в определенный час, вошла в кабинет, чтобы возвестить о дневном меню, она увидела, что писатель застыл в своем кресле, словно чиновник, заснувший в отсутствие начальника. Не было и следов борьбы со смертью. Недописанная страница и аккуратно положенная рядом ручка.
Теофил Стериу, утративший интерес ко всякого рода житейским зрелищам и засыпавший где попало, и в поезде, и в театре, и на заседании Академии, с такой же простотою отошел к вечному сну. Всякий, кто увидел бы его неподвижным в кресле со склоненной на грудь головой, подумал бы, что сейчас он проснется, привычным движением оботрет пот с шеи, возьмет перо и допишет начатую строчку.
Но охладевшая мысль остановилась; огромное тело не источало более той испарины, которая служила благодарной темой для карикатур в юмористических журналах.
Это была простая, тихая смерть без всякой таинственности.
По распоряжению врача с улицы пришли двое здоровенных грузчиков в зеленых холщовых фартуках, чтобы перенести Теофила Стериу в другую комнату, где его обрядят для гроба.
Тело положили на кровать.
— Небось килограммов сто двадцать потянет, — сказал один из них, отирая лоб рукавом и выпрямляясь.