— Да не меньше, — подтвердил другой. — Страх какая туша!
— Говорят, он писал всякие истории в книгах…
— Может, и так, на этом свете много есть таких ремесел — на тебя не капает, и мухи не кусают. Посиживай себе в кресле, отращивай брюхо. Посмотри-ка на него… Прямо бык… А по нему что-то никто не причитает… Как в пустом доме умер…
— Скупой, наверное, был… Скряга… Всю родню, видать, разогнал, чтобы никто его хлеба не ел… А чего мы еще ждем, Василе?
— Может, нам тут перепадет какая одежа… Из его сюртука может целый полушубок выйти, да еще останется.
— Я бы и за пару штанов спасибо сказал.
— Чтобы тебя в этих штанах и жена дома не отыскала? — засмеялся Василе. — Пойдем, потолкуем с кухаркой. Сдается мне, она тут всем верховодит.
— А глаза ему не закроем?
— Только этого мне еще не хватало! Покойникам глаза закрывать! Пусть его слуги и закрывают! С меня довольно.
И они пошли по анфиладе безлюдных комнат искать кухарку.
Теофил Стериу остался лежать лицом вверх на той самой кровати, у изголовья которой его каждое утро ждали на подносе чашка с молоком и сдобные булочки; его застывшие, затуманенные, безразличные глаза уставились на распахнутую настежь дверь; в нее уж больше никогда не войдет ни один человек, который заинтересовал бы его — хотя бы тот долговязый измученный юнец, тоже укравший кусок хлеба.
На столике громоздились нераспакованные пакеты. Лежала тут и нераспечатанная телеграмма двухдневной давности. Что могла бы сказать ему эта телеграмма? Он уже давно ни от кого ничего не ожидал. Он уже давно умер для жизни.
В какой-то из комнат послышалось звяканье ключей, выдвигались ящики шкафа.
Потом грузчики, громко топая и разговаривая, прошли в вестибюль, вслед за кухаркой. Настойчиво, непрерывно звонил телефон.
Похороны Теофила Стериу в столице превратились в событие, достойное памяти усопшей знаменитости. Прибыли делегации из отдаленных городов, произносились речи, и каждый, говоривший о великом писателе, не забывал прежде всего упомянуть и о себе.
Траурная процессия двинулась в путь после полудня, под лучами нежаркого весеннего солнца, по улицам, кишащим беззаботными прохожими, которые впервые после длинной надоевшей зимы вышли погулять в легкой, новой одежде. Кортеж выглядел весьма внушительно. Вереница машин и экипажей растянулась очень далеко, останавливая трамваи. Были и фонари, задрапированные черным. И оркестр, и военный эскорт.
Все удивлялись, что собралось так много народа. Завидев фотографа или оператора кинохроники, установившего где-нибудь на балконе черный ствол своего аппарата, люди не знали — улыбаться ли им или скорбно поникнуть головой. Но на всякий случай они поворачивались лицом, чтобы попасть в объектив и полюбоваться на себя на следующий день в газете или в субботу на киноэкране.
Публики сошлось так много потому, что такие похороны дали счастливую возможность повидаться и обменяться мнениями после стремительно развернувшихся за последнее время событий.
Правительство сменилось. Предстояли выборы. Новая оппозиция и старая оппозиция не находили, однако, общей платформы, чтобы прийти к соглашению о совместной борьбе. Одни старались сколотить блок, другие силились воспрепятствовать этому.
Теперь политиканы медленно шли за катафалком, беседуя, договариваясь, подготовляя встречи, прощупывая затруднения, делая вид, что забыли о тех резкостях, которыми угощали друг друга всего несколько недель тому назад.
Джикэ Елефтереску обменивался рукопожатиями налево и направо, со всеми, кто попадался на пути, и выглядел таким опечаленным, словно принимал персональные соболезнования, хотя после статьи, когда-то написанной покойным, знал о нем лишь то, что Стериу был чудак, отстранившийся от жизни с ее безобразием и красотой, чтобы написать кучу книг.
Но, то и дело забывая о торжественно-скорбной обстановке, он обменивался удовлетворенным взглядом заговорщика со всеми капитанами своей избирательной гвардии, явившейся в полном составе. Его тактика снова восторжествовала. Он вернул себе портфель министра юстиции и добился удаления двух неудачливых соперников из министерского списка. Он снова поручил пост генерального прокурора Константину Липану и готовился еще до выборов уничтожить последние укрепления вражеского лагеря в правительстве. Но в данный момент его весьма беспокоило шушуканье за его спиной. Три лидера оппозиции — хотя все из разных партий — с подозрительной сердечностью беседовали между собой с той минуты, как процессия двинулась в путь. Это очень не нравилось Джикэ!