Он замедлил шаги, очутился между ними и долго жал руки с выражением неутешного горя.
— Бедняга Стериу! Огромная утрата для страны! Я всегда говорил ему, что подобный образ жизни… кстати, это я добился, чтобы правительство устроило ему национальные похороны. Не потому, что я лично обязан ему, как человеку, который с проницательностью непревзойденного психолога узнал меня раньше и лучше, чем другие. Разве он нуждается в моей признательности? Но я сделал это потому, что страна живет не одной лишь политикой… О нас никто ничего не будет знать, когда мы превратимся в прах, хоть мы и жертвуем жизнью для общественного блага…
Слушатели замолчали. И безмолвно условились продолжить беседу после похорон.
Джикэ Елефтереску исподтишка закурил сигарету и стал пускать дым в кулак, как делал когда-то в школе. Голубоватый дымок легко рассеялся в прозрачном воздухе.
— Говорят, что он умер без страданий? Счастливая смерть, не правда ли, доктор? — спросил генерал Игнациу Заломит, стиснутый парадным мундиром, от которого пахло интендантским складом и походным сундуком.
Доктор Михайл Поп-Спэтарул только что взял из эмалевой коробочки ароматную пастилку. Держа конфету кончиками пальцев, затянутых в перчатку, он ответил:
— Счастливая смерть для него. Но не для нас!.. Я считаю, что он стоит больше, чем добрая половина того стада, что сейчас за ним тащится. Он был в расцвете сил. Мог бы работать еще десять — пятнадцать лет.
— Вот и я тоже удивляюсь! — по-своему понял глухой генерал. — Слишком много шуму для простого лейтенанта запаса. Я слыхал, что он к тому же еще антимилитарист, пацифист и всякое такое. Язва нашего времени!..
Процессия шла по улицам, озаренным солнцем, в теплый светлый весенний день, которого Теофил Стериу все равно не заметил бы.
Обычно в этот час он сидел в комнате с закрытыми окнами за письменным столом, распирая своим тучным телом одежду, мелко исписывая страницу за страницей, далекий от всего, что творилось в мире.
Липы на краю тротуаров выбросили хрупкие нежно-зеленые листочки, которых еще не успела загрязнить пыль. Прохожие при виде процессии останавливались, снимали шляпы, — многие не знали, кого хоронят, да и имя его ничего бы им не сказало, — и бодро шли дальше по своим делам. Попадались и парочки, тесно сплетавшие руки, смотревшие друг другу в глаза с неутолимой жаждой, которая завтра сменится усталостью, пресыщением, ссорами, ревностью и попреками.
— Ласточки прилетели! Смотри, вон одна сидит на проводе! — радостно воскликнула девушка с голубыми глазами, оттененными белой соломенной шляпой.
Даже если бы Теофил Стериу не лежал в гробу, смежив веки, он все равно бы не заметил, что прилетели ласточки.
Мирел Альказ, догнав процессию в автомобиле, ловко выпрыгнул и, бросив сигарету, стал наделять всех рукопожатиями и последними новостями. Присоединившись к шествию, он завертел головой во все стороны, чтобы удостовериться, кто налицо и кто отсутствует.
— Сегодня снова подняли из архива дело нефтяной компании «Иордан Хаджи-Иордан», — зашептал он кому-то на ухо, — этот дурак Липан на сей раз наломает дров. Сыграет с Джикэ злую шутку, вот увидишь.
Новость переходила от одного к другому. Кое-кто из более любопытных пробрался поближе к Мирелу Альказу, чтобы получить информацию из первых рук.
Катафалк медленно двигался вперед, заваленный весенними цветами. Теофил Стериу все равно не вдыхал бы их аромата.
Впрочем, теперь о нем все забыли. Процессия растянулась от катафалка до конца улицы, но те, кто пришел проводить писателя в последний путь, менее всего интересовались им. Первоначальная сдержанность исчезла. Все громко говорили, курили и комментировали последние сенсационные новости. Одни подзывали продавцов газет и на ходу проглядывали рубрику «В последний час». Молодые поэты замечали, как одряхлели старые. Пожилые писатели обменивались дружескими колкостями. С обычным удовлетворением провожающие беседовали о неудавшихся выставках и провалившихся премьерах, о супружеских скандалах, разводах, о раскрытом притоне наркоманов. Солдаты, вызванные из казарм, чтобы отдать почести покойнику, о котором они и не слыхивали, пялили глаза на служанок и решали вернуться в этот незнакомый квартал в ближайший воскресный день, когда получат увольнительную.
Лежа в закрытом свинцовом гробу, Теофил Стериу покачивался в такт шагам шестерки лошадей в черных попонах с траурными султанами, увозивших его на кладбище в этот весенний солнечный день, которого он все равно не увидел бы, даже если бы глаза его не были отгорожены от света черной гробовой крышкой.