Он ходил по этим же улицам, среди этих же людей много весен подряд, но и тогда они для него не существовали. Существовал только письменный стол с глянцевыми белыми листами бумаги и тот мир, который принадлежал только ему, который он сам создал и одушевил.
— Я не вижу никого из семьи. У него не было родных? — спросил Мирел Альказ.
— Сегодня утром приехала какая-то старуха, — поторопился ответить шедший рядом тщедушный, но бойкий репортер. — Не то крестьянка, не то баба из предместья. Вроде бы молочница… Я увидел ее уже в доме, она причитала… Мы пришли со скульптором Ханом, он снимал посмертную маску. Совсем простая женщина. Сказала, что она его мать. Стала причитать: «Дитятко мое, дитятко!» И не узнала его. Похоже на то, что она представляла его себе мальчуганом, учеником первого класса гимназии, каким он навсегда уехал из дома. Вначале она стала причитать, что это не ее сын. Словно его украли!.. «Дитятко, мое дитятко!» Я тоже думаю, что ей трудновато было его узнать. Дитятко на сто двадцать килограммов! Она говорит, что он регулярно присылал ей деньги. Она осталась в доме, чтобы присмотреть за вещами. Чтоб ничего не пропало. Как видно, очень скупая баба. Никогда в жизни не видела картин, а спросила, сколько они стоят. Никогда не видела книг, а спросила: где же книги, что написало ее дитятко? Что ж так мало осталось? Я-то слышала, будто он столько их написал — можно всю страну завалить! Потом давай собирать все ключи и попросила служанку Ханци составить ей список всего, что есть в доме, а то она сама, видишь ли, писать не умеет. Служанка посоветовала ей поселиться в доме ее дитятки, потому что она теперь хозяйка и ее никто выгнать не вправе. Так нет же! Она не может бросить коров! У нее их две. И, вспомнив, что она оставила их дома под присмотром чужих людей, она стала причитать и над ними: коровушки мои, коровушки! Вот сюжет для новеллы, которую Теофилу Стериу никогда не приходило мысли написать.
— Королева тоже прислала венок! — изумился генерал Игнациу Заломит.
— Верю, дорогой генерал! Ведь он был самым великим нашим писателем. Президентом Академии! — прокричал ему в ухо репортер.
— Очень хорошо! — снова понял по-своему генерал. — Прекрасно! Напишите об этом в газете! Слишком много для артиллерии и ничего для пехоты! Я говорил это Митице Струдзе еще в тысяча восемьсот девяносто девятом — тысяча девятисотом годах, но он меня не послушал. Потому мы и гибнем!
— Почему вы не купите себе микрофона, генерал? Теперь выпустили такой слуховой аппарат… Микрофон! Ми-кро-фон!..
— Знаю! Знаю! Да не кричите так, я ведь не глухой! Я продам «Горнорудные» и куплю «Решицкие».
Панихиду на кладбище служили долго: за ней последовали многочисленные скорбные речи.
У могилы, рядом со страшной пастью разверстой земли, собрались в кружок люди в торжественной черной одежде; они слушали очередного оратора, ожидая, чтобы он отошел и сам стал слушать их. Некоторые спешили и выступили не в очередь, оттеснив записавшихся ранее; другие говорили так долго, что их самих одолевала зевота. Были и такие, что всю жизнь чернили покойного, а теперь объявили его красой и гордостью народа.
Солнце, равно благосклонное ко всем, ласкало теплыми лучами блестящие лысины.
За спинами этой черной стражи теснилась, поднимаясь на цыпочки, толпа простых смертных, для которых Теофил Стериу действительно существовал. Юноши и женщины, гимназисты в форме — люди, которых никто и никогда не замечает на улице и имен которых никто не знает: читатели, выросшие, страдавшие и надеявшиеся вместе с героями книг Теофила Стериу. Эти люди пришли сюда не для того, чтобы себя показать. Но теперь они могли видеть лишь стену голов, затылков и черных спин, заслонявших дорогого им покойного. Пожалуй, они видели еще голубоватые струйки ладана, курившегося в кадилах, и черный дым свечей, медленно поднимавшийся к приветливому небу.
— Пройдемся немного? У меня тут есть друзья, которых я давно не навещал, — предложил Леон Мэтэсару, взяв под руку Иона Озуна.
Они пробрались сквозь толпу и зашагали мимо крестов и памятников.
Кое-где за оградами была видна разрыхленная земля и свежевысаженные цветы, но большинство могил оставалось в безмолвном забвении.
Это не помешало весне одеть плакучие ивы в еще прозрачные, трепещущие покрывала мелкой листвы. Повсюду проросла сильная, густая трава. Полевые и одичавшие цветы смело пробивались меж колючек. Жизнь растений победоносно вторглась в эту молчаливую обитель смерти.