Вдали, в полях, мягко прочерчивалась фиолетовая линия горизонта, а позади, над городом, тонули в фабричном дыму верхушки крыш.
Леон Мэтэсару посмотрел туда, затем окинул взглядом бесчисленный строй крестов.
Сделав неопределенный жест рукой, он махнул сначала в сторону города, потом указал на кресты:
— Если бы все мы, будучи там, вспоминали хоть раз в день, что существует и вот это место, наша жизнь, вероятно, была бы иной!.. — И добавил после паузы: — Ты знаешь, ведь мы с Теофилом Стериу уже двадцать лет не разговаривали. А раньше были большими друзьями. Братьями!.. Как-то раз мы поссорились из-за пустяка. Из-за какой-то сплетни в кафе. А может, даже не из-за этого!.. Доброжелательство приятелей!.. Это случилось в те времена, когда он раз в месяц еще продолжал заходить в кафе, прежде чем затворился на всю жизнь… Ты его хорошо знал?
— Не очень… Но достаточно! — ответил Ион Озун. — Достаточно, чтобы оценить в нем то, что было известно немногим. Я имел случай узнать, что скрывается за его равнодушной и подчас суровой внешностью. Он помог мне, когда я приехал сюда, одинокий, бездомный, чужой для всех. Он даже накормил меня.
Ион Озун отмахнулся от неприятного воспоминания.
Не от той голодной и холодной зимы, а от того дня, когда Теофил Стериу, внезапно отбросив свое всегдашнее безразличие, позвал его к себе. Ион отогнал от себя воспоминание о том взгляде, полном упрека, иронии, а быть может, даже и сострадания, с которым, как ему казалось, Теофил Стериу следил за его дальнейшим жизненным путем.
Он чувствовал себя виноватым в том, что обманул Теофила Стериу, оказался недостойным его доверия. Он от всего отрекся, чтобы стать теперь вторым Мирелом Альказом, правда, пока еще не столь ловким и циничным.
— Пойдем по этой дорожке! Мои друзья подальше, — сказал Леон Мэтэсару, пробираясь меж оград. На плаще у поэта оборвались пуговицы, шляпа была вся в жирных пятнах, а ботинки, наверное, уже год не ведали щетки. — Я говорил тебе, что в свое время мы с Теофилом были неразлучны, а потом долгие годы не разговаривали. Теперь я жалею об этом и знаю — он тоже жалел. Я все время откладывал примирение! Я говорил себе: вот пойду к нему завтра, возьму за руку, другой рукой обниму за плечи и скажу: «Друг Теофил! Брат Теофил!..» Быть может, и он думал то же самое. Я читал это у него во взгляде, когда он отводил глаза. Не знаю, что нас удерживало. Но, несомненно, нас останавливала уверенность, что мы можем отложить «до завтра». А теперь этого завтра больше нет. Ни для него, ни для меня…
Он остановился и, прислонившись спиной к каменному склепу, продолжал:
— Он был единственным среди собратьев по ремеслу, кого я по-настоящему уважал. Он один из всех понял, что недостаточно родиться с талантом или верить в это. Он знал, что талант влечет за собой страшную ответственность. С того момента, как он тебе дарован, ты должен стать его рабом, всегда служить ему… Прочие, кто сочинил одну книжку и всю жизнь носится с ней, обвиняли его в том, что он замыкается в работе, отрываясь от реальной действительности. Но когда творишь, нет надобности непрерывно пожирать эту реальность глазами, словно теленок траву, чтобы рту было что жевать, а перу — что писать. В молодости он испытал много горького и тяжкого. И он узнал о том, что такое действительность нашей эпохи, достаточно, чтобы хватило на сотню книг!.. Что нового может сказать тебе она после определенного рубежа? Что нового происходит в той реальности, в которой мы живем? Банки и заводы, которые еще беспредельнее обогащают одних и заставляют еще беспощаднее голодать других. Наглые политиканы, вроде тех господ министров, которые сегодня распинались от имени Родины и Народа! Если хорошенько рассудить, то можно найти все человечество в сжатом виде в любой деревне: и тиранов и мучеников, и жуликов и простаков. Раз увидев и поняв его, ты уже не найдешь в человечестве ничего нового. Все то же, только в ином масштабе… Впрочем, я подозреваю, что это одиночество и изоляция были для Теофила Стериу своего рода стыдливостью. Иногда он уезжал, исчезал неизвестно куда. Я не удивлюсь, если окажется, что он освежал и проверял ранее накопленный опыт и наблюдения… А ты не замечал, какие острые, пронизывающие глаза были у него при этой сонной, инертной наружности? Он умел одним быстрым взглядом окинуть все и всех и гораздо глубже нас проникнуть в людей, в природу, в жизнь… Жизнь?.. Я свою жизнь растратил. За десять лет не написал ни единой стихотворной строчки. Та пьеса, которая принесла мне так называемый большой успех, чужда мне теперь… Я не узнаю ее более!.. Уже много лет назад я отошел от нее! То, что она мне дает, бесполезно. Она приносит деньги — но зачем мне они? Ведь я не могу купить на них растраченного времени. А что мне еще покупать? Мне и новая одежда противна… У Теофила Стериу нашлись силы избежать этого. Он свое время спас. Я знал, что он не прощает мне одного — того, чего я не совершил! Не прощает потерянного времени! Не прощает и по-братски страдает. Теперь уже слишком поздно сказать ему, что я его понял и что я сам страдаю за себя больше, чем он… Ну, пойдем. Вон там лежат мои друзья. Товарищи юности, которые тоже ничего не совершили, почти ничего после себя не оставили. Но у них есть извинение! Они слишком рано умерли — как большинство моего поколения… Умерли на пороге юности… Как, например, вот эта незнакомка.