Музыканты, возбужденные шампанским, которое послал им Хаджи-Иордан, были словно охвачены приступом буйной горячки. Хлопали пробки, кельнеры с трудом пробирались меж танцующих пар. На улице стояла апрельская ночь, сверкали звезды — но для кого сейчас существовало небо?
— Неужели ничего нельзя сделать? — спросила Ана.
— А что можно сделать?.. Добыть бы деньги завтра — другое дело. Заплатил бы — и кончено. А есть они у меня?..
— Шарль… Ты знаешь мои драгоценности! Их много, они дорогие. Я их никогда не ношу… Это — наследство. Мне вполне достаточно нефритовых бус, горного хрусталя, японского жемчуга; ведь старинные драгоценности очень тяжелы и вышли из моды… У меня есть и акции, которыми Жорж никогда не интересуется… Если ты действительно понимаешь, как ты мне дорог…
— Да что тебе в голову пришло? Как ты могла это вообразить? — возмутился Скарлат Босие.
Но рука его крепче прижала к себе пленницу, и возмущение прозвучало вяло, неубедительно.
— Послушай… Завтра утром я приду к тебе… Никто никогда не узнает. Только не танцуй больше с этой женщиной, Шарль! Ты для нее приходишь сюда, когда тебя нет с нами?
— Как ты можешь выдумать такое, Анни? Я ее вижу впервые…
— Это правда?
— Да когда же я тебе лгал, Анни? Перестанем танцевать. Бедный Жорж!.. Нос у него еще больше вытянулся, пока он сидит, поглядывает да нас поджидает… — благородно предложил Скарлат, заговорив более мягким тоном.
Действительно, Гуцэ Мереуцэ ждал с видом мученика перед непочатым бокалом. Он не находил никакого удовольствия в этих ночных увеселениях, на которые его таскала Ана и которые он охотно променял бы на вечерок за газетой в кресле поближе к печке, в халате и домашних туфлях.
Он встал, чтобы пропустить Ану. От этих ли ночей или от чего-то другого, но его длинный нос в последнее время еще больше вытянулся, глаза помутнели, сощурились, разбежались к вискам. Крахмальный воротничок был ему тесен.
Гуцэ взглянул на часы; Ана погляделась в зеркальце. Но мысли ее были далеко. Она обдумывала план: как взять завтра кольца, браслеты, ожерелья и пакет с акциями из кабинета, чтобы Жорж никогда не узнал… Она скажет, что потеряла их. Что кто-то их украл. Впрочем, с объяснениями можно не спешить. Это понадобится позже… Неизвестно когда!.. А теперь важно лишь убедить Шарля принять эти вещи.
Скарлат Босие рассматривал пепел сигареты с таким страдальческим, отсутствующим видом, словно очутился на дне черной пропасти. Ане хотелось схватить его голову, прижать к груди, помочь ему забыться. Во всяком случае, она поставит ему условие: пусть поклянется, что никогда больше не дотронется до карт.
Откуда-то, из другого ночного кабака, появился в баре князь Антон Мушат.
Он сел за один из освободившихся столиков, — вернее, скорее упал, чем сел, — и заказал черного кофе. Но кельнер не спешил подавать и не глядел на него с прежней слащавой угодливостью. В Антоне Мушате не осталось больше никаких следов славного прошлого. Это был уже не тот человек. Он вообще уже не был человеком.
Он превратился в небритого, обросшего бродягу в обтрепанной одежде, с грязным воротничком. Испитое лицо, глубоко запавшие глаза, побелевшие губы и обожженные наркотиком ноздри — все свидетельствовало о последней стадии разрушения организма кокаином. Он сменил морфий на белый порошок, потому что его легче было доставать. А когда не стало денег на покупку, начал клянчить. Вот и сейчас он поднялся и неверной походкой подошел к столику Хаджи-Иордана. Ведь тот мог тотчас же дать ему наркотика, дать сколько угодно. Лишь знак — и любая из присутствующих женщин протянет ему коробочку из слоновой кости.
Однако у Хаджи-Иордана было скверное, злое настроение. Ожесточенное напряжение последних дней борьбы и этот ночной кутеж не привели к разрядке: наоборот, в нем накипала враждебность ко всему и вся.
— Никто не осмеливался пригласить вас к нашему столу, князь, в компанию таких безродных хамов! — зло усмехнулся он, жуя сигару. — Так что можете держаться на расстоянии, ваше сиятельство. А то еще насекомых на нас напустите. И вообще, ваше сиятельство, могли бы избавить нас на сегодняшний вечер от вашего панибратства и вашего попрошайничества. Знаем мы это… Всем вы уже надоели. Вели бы себя поприличнее, князь, а то кости всех ваших предков Мушатов в гробу перевернутся!..
Русский квартет затянул протяжную грустную песню.
Антон Мушат продолжал стоять. Одежда висела на нем, как на скелете, длинные бескровные руки тряслись. У него не хватило духу уйти. Он забыл всякую гордость и не посмел ничего ответить. Он отдал бы все — если у него было бы, что отдавать, — за несколько крупинок порошка на ногте или на костяной лопаточке. Он стоял, и в голове у него было пусто. Публика вокруг глазела на эту сцену. Ион Озун клевал носом, закрыв глаза и подперев голову рукой. Леон Мэтэсару втащил щенка на стол и, повернувшись спиной к залу, нежно клялся, что усыновит его, так что они больше не будут одинокими сиротами на свете.