Костя, сидя на столе и болтая ногами, отвел взгляд от потолка, стен и кончиков ботинок и зевнул, хотя ему вовсе не хотелось зевать.
— Это все?
— Чего уж больше, Костя! По-моему, этого достаточно…
— Послушай, Сабина… Ты на каком факультете учишься?
— На литературном… А почему ты спрашиваешь? — не поняла Сабина.
— А я думал — на юридическом. Чтобы продолжить знаменитую юридическую династию Липан — Мереуцэ, во славу Правосудия, опекаемого господином Джикэ Елефтереску. А я это дело бросил. Ушел…
— Как? Ты бросил университет, Костя? — испугалась Сабина. — Столько лет потерял?..
— Ничего не потерял, уверяю тебя! Эти годы были бы действительно потеряны, если бы я продолжал учиться… Чего бы я добился с дипломом юриста? Стал бы судейским чиновником, как папа, жертвой интриг и закулисных сделок, вроде той, которую ты мне предлагаешь? Или таким, как наш носатый зять Гуцэ Мереуцэ, он же Жорж? Сделался бы лицемерным адвокатом, как Джикэ Елефтереску, министр юстиции и фарисей правосудия? Ну уж нет, дорогая сестрица! Четыре года назад я подчинился желанию родителей, потому что у меня не было иного выхода… И глупо продолжал это по инерции… Только недавно я опомнился! Я поступаю на медицинский. У меня будет хоть свобода действий, возможность приносить кому-нибудь пользу. Тем несчастным, которые страдают и безвременно умирают в нашей стране, управляемой разного рода подлецами вроде Джикэ Елефтереску.
— На медицинский? Это хорошо! — успокоилась Сабина. — Даже очень хорошо!.. Но вернемся к тому, о чем я говорила…
— Возвращайся, но покороче! Ты длинно, неубедительно и бесполезно защищаешь заранее проигранное дело. Я должен признать, что ты правильно сделала, не поступив на юридический, чтобы продолжать традицию семьи Липан — Мереуцэ. Поскольку у нас нет женщин-судей, что бы ты делала со своим дипломом?.. Взялась бы за адвокатуру, вместо того чтобы взяться за метелку, и, судя по тому, как беспомощно и безуспешно выступаешь сейчас, приобрела бы в среде адвокатуры репутацию сильнодействующего снотворного средства.
— Костя, я пришла к тебе не для того, чтобы сердиться на твои злые шутки. Не для этого я лезла сюда по лестнице…
— Мне жаль, Сабина. Но это все, чем я могу тебе служить!
Костя спрыгнул со стола и, подойдя к окну, посмотрел вниз, на улицу — но не только на улицу.
Он посмотрел прежде всего на зеркало у парикмахерской; он знал, что в этот час там всегда стоит человек, который его выслеживает.
Но соглядатая не было! Странно! Именно теперь, более чем когда-либо, его присутствие было бы естественным. Именно теперь, когда через несколько часов, вечером или завтра утром в эту дверь постучат: «Именем закона, вы арестованы».
Сабина подошла к Косте. Обняла его за шею. Заставила повернуться к ней лицом.
— Почему ты не хочешь слушать, Костя? Сделай это для мамы. Ты знаешь, я никогда не шла против твоей воли. Ты сказал мне, чтоб я никогда не искала тебя. И я подчинилась… А может быть, мне так нужно было прийти к тебе! Ведь только ты один меня понимал. Ведь и я столько раз задыхалась от этой мертвящей жизни у нас в доме. Мы все потеряли друг друга в этом городе, как будто живем каждый на другой планете. Ана в одной стороне, ты — в другой; дома — мы с Неллу, но он мне чужой; папа и мама, как ты знаешь, свели все разговоры к сотне односложных вопросов и ответов. Я истосковалась по тебе. Ты не можешь представить, как мне тоскливо! И все-таки я не приходила к тебе. Но теперь я нарушила слово ради бедной мамы. Сделай это для нее! Ты не хочешь слушать меня, Костя? Куда ты смотришь?
Костя освободился от ее руки и рассеянно смотрел в окно на улицу, где капли дождя светло и нежно играли в косых солнечных лучах.
— Куда ты там смотришь? — повторила Сабина.
— Смотрю, как видишь, вниз! На эту Каля-Викторией, которую, видимо, мне долго не придется больше наблюдать с такой высоты. Собираю последние впечатления…
— Что ты хочешь сказать, Костя?
— Да ничего особенного. Ты же мне достаточно ясно объяснила, что сегодня вечером или самое позднее завтра утром меня лишат этого зрелища. В первый раз я пожалею о Каля-Викторией. Посмотри и ты, Сабина!.. Мне правилось наблюдать отсюда каждый день. Есть один человек, который научил меня смотреть холодно, проницательно. Отсюда я вижу червей и тех, кто этих червей топчет. И я учусь презирать и тех и других. Червей — за то, что они позволяют топтать себя. Других — за то, что топчут. Ты видишь их?