— У меня еще одна просьба к вам, господин Озун! Я сейчас иду прямо домой и буду караулить у телефона. Буду ждать, что вы мне сообщите: удалось ли вам уговорить его.
— Ваше желание — для меня закон, барышня! — Ион Озун поклонился с широким жестом, от которого разинул бы рот и вытаращил глаза Бикэ Томеску, первый ментор и наставник Озуна в ту пору, как он сошел с поезда в Бухаресте.
Ион Озун открыл Сабине дверь и проводил ее до лестницы.
Теперь солнечное сияние показалось Сабине более милостивым, а оживление уличной толпы не таким противным.
— Что понадобилось этой птичке? — спросил Мирел Альказ, когда Ион Озун вошел в его кабинет.
Никогда еще директор «Воли» не казался Озуну таким законченным мерзавцем.
— Ничего особенного, — небрежно ответил он. — Небольшая услуга ее брату, с которым мы были приятелями. Если помнишь, этот самый Костя Липан нынешней зимой выступал на собраниях, которые разгоняла полиция.
— Вот, кстати, о Косте Липане… История с Иорданом Хаджи-Иорданом осложняется. По-видимому, наш друг потерял терпение и поставил Джикэ жесткие условия. Бедняга Елефтереску звонил мне по телефону, крайне встревоженный. Он сказал, — в той мере, в какой можно говорить о таких вещах по телефону, — что Хаджи-Иордан дал ему срок до полудня завтрашнего дня. После этого он опубликует подлинные письма Джикэ. Насколько мне известно, одного такого письма достаточно, чтобы навсегда положить конец его карьере. Я удивляюсь, как он мог действовать столь неосторожно, даже если эта история и происходила семь лет назад. Елефтереску совсем потерял голову. Константин Липан совершеннейший идиот. Я же говорил, что Джикэ с ним себе шею сломит. Ему нужен человек более гибкий… Перчатка, которую можно надевать по руке — и налицо и наизнанку. Теперь Джикэ и рад бы отделаться от Липана, но его надо заставить подать в отставку так, чтобы публика не связала его ухода со скандалом вокруг дела Хаджи-Иордана… Поэтому Джикэ просит нас подать ему руку помощи. Он хочет, чтобы мы в очень резкой статье потребовали от него ответа: почему министр юстиции терпит такого генерального прокурора, как этот осел Липан, сын которого — опасный бунтовщик и агитатор. Вероятно, именно о твоем Косте и идет речь.
— Да вовсе он не опасный агитатор, — воскликнул Ион Озун. — Я его хорошо знаю. Это очень порядочный малый, но с бунтарским заскоком. С годами у него это пройдет…
— Пройдет или нет — это его личное дело, — пожал плечами Мирел Альказ. — Главное, мы должны непременно оказать услугу Джикэ. Мы ему обязаны выше головы, все мы в нашей газете, да и ты сам не меньше нас. Приятно тебе было бы, если бы напомнили о статейке насчет вора, укравшего буханку хлеба, и его защитнике-демагоге, который на этом сделал карьеру? К тому же мы в долгу и у главного пирата, Иордана Хаджи-Иордана. Вот я и подумал о тебе. Напиши-ка статеечку. Строк на сорок. Вот тебе и заглавие: «Липан и Липан». С одной стороны Липан-прокурор, с другой — Липан-агитатор. Один — неумолимый страж законности и порядка, другой — столь же неумолимый враг законности и порядка. Полная симметрия, все готово, хоть на стол подавай.
— Дорогой шеф, этого я сделать не могу…
— Из-за той птички, которая была здесь? — хихикнул сквозь зубы Мирел Альказ.
Ион Озун проглотил ответ, который вертелся на языке, и, помедлив, ответил сдержаннее, в других выражениях:
— Не из-за мадемуазель Липан… А из-за моего бывшего друга Кости Липана… Я знаю, что он не агитатор и отнюдь не опасен.
— Слишком ты много знаешь, — усмехнулся директор «Воли».
— Да, знаю слишком много… И прошу тебя, шеф, сделай мне эту единственную уступку. Я ничего не просил от «Воли». Ты помнишь? С самого начала, когда черт дернул меня написать ту статью против Джикэ Елефтереску, я послушал твоего совета и не поместил ее в «Воле», чтобы не создавать тебе осложнений… Мне пришлось порядком побегать, чтобы пристроить ее в другом месте. Так что я знаю, чего можно просить у «Воли» и чего нельзя! Я стою на реальной почве… Но я не могу допустить, чтобы мы нападали на генерального прокурора ни из-за этой нелепости, ни из-за какой-нибудь другой. Ведь ты убежден, как и я, что он человек честный и щепетильный до мании.
— Да что это за честность? Он просто маньяк!
— Пусть даже маньяк. Но маньяк честности! Такие маньяки не часто попадаются. Мы делаем преступление… Это бесчеловечно и не в интересах газеты…
— Так, так, так! Ты уже стал поучать меня, что выгодно и что невыгодно газете? Дорогой Озун, тебе эта крошка в два счета вскружила голову. Я не думал, что ты такой слабохарактерный. Это-то я понял…