Потирал руки и Мирел Альказ. В такой сложной ситуации умелый человек может всего добиться, если он достаточно независим, чтобы играть на двух досках.
Он вызвал телефонистку.
— Барышня, дайте мне квартиру Хаджи-Иордана. Вызовите его лично. Если его нет дома, соедините с конторой Хаджи-Иордана. Или с нефтяной компанией.
В ожидании он открыл дверь в соседнюю комнату, посмотреть, что делает Ион Озун.
Присев к столу, Озун торопливо строчил короткую, но громовую статью, клеймя инертность правительства, которое не сумело вовремя искоренить агитаторов — эту язву страны — и теперь горько расплачивается. Он начисто забыл про обещание, данное Сабине. Забыл про существование Кости Липана. Жуя мундштук папиросы, он призадумался, мысленно округляя патетическую концовку, и удовлетворенно улыбнулся, найдя подходящий оборот.
Мирел Альказ подошел и прочел заметку:
— Браво! Вот так-то лучше, душа моя!
— Вас вызывают к телефону из дома Иордана Хаджи-Иордана! — возвестил служитель.
В холодном и светлом кабинете с высокими потолками генеральный прокурор Константин Липан никогда и ничем не походил на того робкого, неприметного человечка, который, подслеповато щурясь, семенил по улице, сливаясь с безымянной толпой.
Здесь, в этих стенах, ясное и острое чувство долга распрямляло его плечи, придавало уверенность голосу. Для этого долга он жил. От этого сознания все его существо напрягалось, словно натянутая струна.
И когда он проходил по унылым коридорам с их шумным хаосом, превращавшим Дворец Правосудия в низкопробный привокзальный трактир, в биржу, в торжище, где правосудие продавали с лотка, при его появлении замолкали голоса. Все почтительно уступали ему дорогу. Вся эта толчея свидетелей, крикливых обвиняемых, адвокатов с истрепанными портфелями — все это множество пахнувших по́том людей, с лиц которых слетали маски, обнажая алчность, страх, хитрость, обман, — вся эта жалкая толпа расступалась, пропуская генерального прокурора.
Даже в таком осином гнезде, как зал ожидания, где рождались позорящие клички и циничные сделки, слух о которых шепотком переходил из кабинета в кабинет и с этажа на этаж, — даже там имя его произносилось без ухмылки. Никто не мог обнаружить уязвимого места в том панцире, который облекал этого хилого человека, закалявшегося внутренним жаром, как только он переступал порог Дворца Правосудия.
Константин Липан воплощал мистику правосудия, и вся свора скептиков, которые поначалу называли его карикатурным донкихотом, сражающимся с мельницами Юстиции во имя обманутой Дульцинеи с завязанными глазами, в конце концов признала, что в данном случае министерству повезло более, чем оно того заслуживает.
В своем светлом, просторном и холодном кабинете генеральный прокурор Липан бодрствовал над грудами папок, откинувшись на высокую прямую спинку стула. Но в последние дни плечи его сгорбились, а глаза за стеклами очков потускнели, придавая ему облик того серенького, невзрачного человечка, который пробирался поилицам, получая толчки от прохожих. За несколько дней исхудалое тело совсем съежилось. Костлявая рука замирала на страницах досье. Красный карандаш выскальзывал из пальцев.
Приходя в себя, он вздрагивал. Плечи распрямлялись, фигура снова принимала прежнее положение, словно автоматически зарядившееся оружие.
Так он сидел два часа назад, когда зазвонил телефон. Джикэ Елефтереску говорил ему что-то, и он ответил: «Нет». Так он сидел и сейчас, когда министр позвонил вторично.
Константин Липан слушал, прижав к уху телефонную трубку; он не мог видеть, какой мертвенной бледностью покрывалось его лицо, от которого кровь отхлынула, казалось, до последней капли.
И все же он, как и раньше, отчетливо произнес: «Нет!»
Размеренными, осторожными движениями близорукого человека Константин Липан положил трубку на рычаг. Но рука у него дрожала. В изнеможении он схватился худыми пальцами за виски, которые болезненно сжало, как клещами. Премьер-министр убит, а этот человек только и думает о своих сделках!..
Он хрустнул переплетенными пальцами. Встал и вернулся на свое место. Через несколько минут весть об убийстве распространится по всему городу. И первые же репрессии обрушатся на всех, находящихся под подозрением. На всех, — значит, и на Костю.