Он снова поднялся. Не стал, как обычно, приводить в порядок бумаги с дотошной заботливостью маньяка. Не стал запирать ящиков. Взяв с вешалки шляпу, он вышел с такой несвойственной ему поспешностью, что служитель вытаращил глаза, да так и остался стоять, глядя ему вслед.
В залах Дворца Правосудия царила обычная суматоха. Здесь еще никто не знал новости. Через пять минут вся эта толпа ринется к дверям, охваченная животным любопытством, — увидеть, кричать, бежать!.. Константин Липан не отвечал на поклоны. Он их не заметил.
Упав на сиденье такси, он облегченно вздохнул.
— Скорее! Я же сказал — на Каля-Викторией!
— Какой номер дома?
— Вот здесь.
Константин Липан расплатился и проверил номер по записи на клочке бумаги.
Никогда, даже во времена своей размеренной юности, он не поднимался по лестнице так стремительно. Через две, три ступеньки. У двери он остановился, чтобы унять биение сердца, преждевременно состарившегося, ослабевшего. Эта ли дверь? Или та?..
— Войдите!
Это был голос Кости.
Услышав голос сына, Константин Липан в первом порыве готов был броситься к нему, прижать его голову к своей иссохшей груди, защитить, укрыть…
— Здравствуй, Костя!
Он сказал только это. И остановился на пороге.
— Здравствуй, папа!
Костя не спеша поднялся со стула у железной печки, в которой тлела кучка сожженных бумаг; голос его прозвучал отчужденно.
Они не протянули руки друг другу, Костя не предложил отцу присесть. Константин Липан устроился на краешке железной кровати, положив шляпу на колени. Он никогда не представлял, что будет чувствовать себя таким чужим и неловким, встретясь с собственным сыном. Костя заметил, что отец еще больше сдал и воротничок слишком широк для его исхудалой шеи. А Константин Липан увидел, что глаза Кости еще больше запали под упрямым нахмуренным лбом с резкими складками меж бровей.
Генеральный прокурор заговорил.
Заговорил, с самого начала понимая, что натолкнется на каменное сопротивление, которого ничто не сможет поколебать.
Костя вскинул удивленный взгляд, только услышав про покушение. Значит, «тот» сдержал слово! Костя узнал его руку. Две пули в висок. «Я всегда бью сюда». «Тот» сдержал слово, а он, Костя Липан, в это время сидел в убежище, ожидая ареста, который заранее драматизировал с фанфаронством балаганного революционера! Хотя Костя не признавал таких методов, понимая, что этим ничего не добьешься, а лишь вызовешь волну репрессий, он все же не мог не испытать странного восхищения. «Тот», по крайней мере, на что-то отважился! Что-то совершил! Сдержал свое слово!
— Убийца скрылся, — продолжал Константин Липан. — Но, надеюсь, ненадолго… Бежать он не сможет…
— Этого человека никто никогда не схватит, — проговорил Костя.
— Откуда ты знаешь? Ребяческое заблуждение! Таких людей всегда ждет один неизбежный конец.
— Этот не таков! Я с ним знаком, знаю, что он кончит не так.
Константин Липан поник головой; угроза оказывалась еще более тяжкой, чем ожидал он, идя сюда. Если Костя действительно знаком с убийцей, то розыски обязательно приведут и к сыну. Он будет раздавлен, как букашка, под пятой такого человека, как тот, с кем он говорил только что по телефону.
Он решился:
— Костя!.. Забудем все, что было…
— Мне нечего забывать…
— Я прощаю тебя за…
— Я не нуждаюсь ни в каком прощен ли…
— Пойми, Костя, под угрозой долгие годы твоей жизни. Быть может, вся твоя жизнь.
— Я совершеннолетний. Я сам распоряжаюсь своей жизнью.
— Костя, есть средство… Уйдем отсюда, пойдем со мной домой. У меня никто тебя искать не станет… Не посмеют… А потом я найду для тебя возможность уехать… Скрыться, пока не забудут…
— Папа, когда я был ребенком, ты учил меня не пугаться своих проступков и уметь отвечать за них.
Константин Липан еще ниже опустил голову.
Наступило молчание. Снизу, с улицы, донеслись пронзительные выкрики газетчиков, возвещавших об экстренном выпуске.
Константин Липан сделал еще попытку.
— По крайней мере, не говори, что ты знал этого человека. Этого убийцу… Или скажи, что тебе было неизвестно, кто он и каковы его намерения… Можешь сказать, что он ввел тебя в заблуждение… Показался тебе безобидным, каким его все считали…
Костя спокойно проговорил, глядя отцу в глаза:
— Папа, когда я был ребенком, ты учил меня никогда не лгать. И я не лгал. Тяжело мне учиться этому теперь, И от тебя.