Константин Липан не снес взгляда сына.
— Это твое окончательное решение? — спросил он, отводя глаза.
— Нет ни первоначального, ни окончательного решения. Есть одно-единственное. То, которое согласуется со всем тем, чему ты меня учил когда-то, когда я был маленьким.
Оба одновременно встали. Константин Липан подумал, что если бы разговор кончился иначе, то он ушел бы отсюда с облегчением, но в этом облегчении был бы горький осадок. И он не смог заглушить в себе, в тайной, скрытой глубине души гордость, даже благодарность за то, что в этот час Костя говорил с ним именно так, а не иначе.
— Будь здоров, Костя!
— До свидания, папа!
На этот раз они пожали друг другу руки. Быть может, Косте хотелось прижаться лбом к губам отца; быть может, и Константину Липану хотелось прижаться сухими губами ко лбу сына.
Но обоих удержала гордость и, может быть, и другое, менее суетное чувство.
Спускаясь по лестнице, Константин Липан увидел вывеску рекламной конторы.
Он вошел и попросил провести его к телефону.
— Я генеральный прокурор. Будьте любезны… Мне нужно сообщить нечто важное министру юстиции.
— Понятно, господин генеральный прокурор! — проговорил какой-то рыжий юноша в очках, жадно читавший экстренный выпуск. — Пожалуйте сюда! Понятно, с этим ужасным покушением…
И он почтительно и деликатно удалился.
— Алло! — проговорил Константин Липан в черную эбонитовую трубку. — Алло! Это господин министр юстиции?.. Да, да! Говорит генеральный прокурор Липан… Я звоню как раз по этому делу… Я обдумал и пришел к заключению, что вы были правы… Разумеется, господин министр!.. Совершенно точно, господин министр, как вы меня просили. Пусть будет по-вашему, господин министр!
По лестнице от рекламной конторы спустился и вышел на Каля-Викторией человек, еще больше ссутулившийся, с потухшими глазами и с каким-то виноватым, молящим взглядом, избегающим чужих взоров. Сгорбившийся человек в черной одежде, с неуверенной походкой, мгновенно затерявшийся в потоке людей, которые спешили, бежали, толкались, пихались, сталкивались, спотыкались, кричали, жадно рвали газеты из рук продавцов, чтобы поскорее узнать все новые и новые подробности относительно ужасного убийства. Какие меры приняла полиция? Что предприняло правительство? Что произойдет завтра? Кто станет новым председателем совета министров?
Дом, принадлежавший господину министру юстиции Елефтереску, сверхпопулярному доброму малому Джикэ, теперь более чем когда-либо ставшему героем дня и обстоятельств, стоял, отступя от улицы, в парке. Фасадом он выходил на лужайку, окаймленную бордюром из цветов, кустарника и карликовых роз и отгороженную от тротуара и прохожих железной изгородью с торчавшими поверху медными копьями. К дому и парадному входу с широкими мраморными ступенями, стеклянным навесом и фонарями вела аллея, мощенная красноватым гранитом; меж симметрично уложенными плитами пробивались былинки травы и мелкого клевера.
Великолепный подъезд, великолепный фасад! Достойный всего этого здания, которое соперничало с особняком пресловутого нефтепромышленника Иордана Хаджи-Иордана на шоссе Киселева и которое, впрочем, и послужило тому моделью. Ибо то было лишь копией, а это — оригиналом, подлинным творением великого архитектора Минку.
Это был старинный барский дом, хозяин которого, обладавший когда-то многочисленными поместьями, давно разорился и почил в бозе. От былого богатства, растраченного в первую половину жизни, оставался лишь этот особняк с парком позади дома, с лужайкой и монументальным фасадом, со старинной мебелью и персидскими коврами; у хозяина не хватило духа продать его в чужие руки. Он даже не заложил этого дома. Здесь действовало некое табу: его собственная гордость и то, что это здание являлось архитектурной гордостью столицы. Наследники, столь же промотавшиеся, но в меньшей степени рабы сентиментальных предрассудков, поспешили продать дом через три месяца после похорон своего дедушки, дяди, брата, кузена и шурина. У них не было ни времени, ни средств на то, чтобы судиться и оспаривать друг у друга приоритет на право наследования. Тем более что поговаривали о наличии какого-то завещания, по которому владелец дома отдавал его под музей, оставляя родню не солоно хлебавши. Относительно завещания было известно лишь Джикэ Елефтереску, адвокату покойного. После похорон завещание странным образом исчезло. Еще более странным было то, что, как выяснилось, и Джикэ Елефтереску ровно ничего не знал о подобном завещании.