Иордан Хаджи-Иордан невозмутимо попыхивал своей сигарой размером с кукурузный початок и пускал к потолку облака клубящегося дыма, следя глазами за тем, как они поднимаются, завиваются спиралью, редеют и рассеиваются. Утонув затылком в мягкой спинке кресла и перекинув ногу через подлокотник, который застонал под тяжестью его тела, он даже не соизволил перевести взгляд на говорившего и, казалось, не слышал его слов, не хотел придавать им никакого значения.
Внезапно он с усилием выпрямился, сбросил ногу с подлокотника кресла, положил сигару на край пепельницы и, упершись огромными кулаками в стол, поглядел собеседнику прямо в глаза:
— Послушай, Джикэ! Зачем я сюда пришел: для собственного удовольствия, из любви к тебе, что ли? Не ты ли меня сюда позвал?
— Я, конечно, я!
— Это ты воспылал ко мне любовью! Тебе обязательно понадобилось меня видеть, не так ли?
— Так.
— А для чего именно?
— Тебе ведь сообщили, для чего именно считал я необходимым увидеться. Для окончательного выяснения… Я тебе объяснил, каково было положение тогда; позволь же мне объяснить теперь, каково новое положение, которое… понимаешь… положение не окончательное, но которое…
— Брось, Джикэ! Хватит заикаться! Ты говорил достаточно и устал. Дай теперь я скажу. Бандит будет тебя судить.
— Если ты так ко мне относишься…
— Отношусь так, как ты этого заслуживаешь. Ты что же воображаешь, Джикэ, я сюда явился от нечего делать, чтобы слушать твои враки, как те дураки, что тебе аплодируют? Нужны мне твои извинения и объяснения! Я их у тебя не просил, да и не ждал их от тебя. Но если ты считаешь это необходимым, почему ты не ведешь себя со мной открыто и честно? К чему сваливаешь вину на покойного?.. Говори начистоту, коротко и ясно!.. Это была твоя игра! Но не вышло у тебя… Не вышло потому, что и у меня была своя игра, посильней твоей. И признайся честно: увидев, что твое дело не выгорело, ты в последний момент образумился. Понял, что действовал неверно с самого начала… Ошибся, братец, давай это дело зачеркнем! Вот и все! Я ждал, что ты будешь говорить именно так. А чего ты ходишь вокруг да около? Я пришел с другой задумкой и не собираюсь слушать небылицы, которые ты несешь; они начинают меня злить и оскорблять…
— Да разве я хотел оскорбить тебя, друг Иордан! Наоборот!
— Придержи язык! Молчи! Теперь говорю я… Я оскорблен, ибо твоя болтовня доказывает, что ты считаешь меня глупее, чем я есть. А я это глотать не собираюсь, не таковский. Сколько лет мы с тобой знакомы, ну-ка?
— Да лет шестнадцать…
— Восемнадцать! У меня память получше твоей. Так за восемнадцать лет ты меня распознать не сумел?.. Я пришел говорить с тобой начистоту, с глазу на глаз, здесь, где нам с тобой не впервой разговаривать. Я хотел сказать вот что: «Слушай, из твоей игры, которая не сложилась, и из моей игры, от которой у тебя язык отнялся, может, — если мы договоримся, как умные люди, — выйти новая игра, которая пойдет как по маслу и нам обоим будет выгодна. Давай договоримся! Честно, по-товарищески! Я тебя надувал когда? Нет! Со мной бояться нечего, я и завтра тебя не надую!» Вот как говорят по-честному, вот как дела делаются; для такого разговора я и пришел. А ты меня поджидал, чтобы плести мне всякий вздор, какой плетешь другим!.. Эх, Джикэ, вбей себе в голову раз и навсегда: в таких вот махинациях, на которых, как тебе кажется, ты собаку съел, я сильнее тебя и всегда останусь сильнее. Я одолею. И не потому, что я больший пройдоха, чем ты. Я за это словечко и гроша ломаного не дам, оно мне не подходит. Тесно оно мне, как чужая ветхая одежонка, которая трещит под мышками. Это слово — по мерке того барахла, которым ты сейчас занимаешься. Ты останешься пройдохой — большим, малым, сродним, как у тебя силенок хватит. Не равняй меня со своей сворой. Это не по моей мерке. Я бы в ней задохнулся. Мне все это поперек горла бы встало… Я — бандит!