— Ты прав, — покаянно согласился Джикэ Елефтереску. — Пошлем к черту прошлое и подумаем о будущем.
— Я только об этом и толкую с тех пор, как пришел! — воскликнул Иордан Хаджи-Иордан. — Хороший признак, Джикэ, ты наконец берешься за ум.
Взявшись за ум, Джикэ Елефтереску поглубже уселся в кресло, полностью овладел собой, заулыбался и закинул ногу на ногу, чтобы не оставаться больше в унизительном положении перед главарем бандитов и гангстеров.
— Так-то лучше и умнее, верно? — спросил его Иордан Хаджи-Иордан. — Прежде всего бандит сообщит тебе о кое-каких кознях, которые затеваются против тебя. У меня есть своя полиция… Чтоб тебя не застигли врасплох… Ведь твои будущие осложнения, Джикэ, впредь будут и моими осложнениями. Запомни, ваше превосходительство и господин председатель совета министров! Запомни, ибо это не шутка. Нас обоих ждут большие дела. И больших дел от нас обоих ждет страна!..
Прошло лишь десять минут. Только десять.
Можно было бы сказать, что в этом тайном кабинете расплат и соглашений теперь все происходило, как в театральной пьесе, в которой не соблюдаются строгие законы Аристотелевых единств. Занавес падает, прерывая захватывающую сцену, где двое противников с бешеной яростью скрещивают звенящие шпаги в борьбе не на жизнь, а на смерть; а когда в начале второго акта занавес снова поднимается, то перед глазами зрителей умилительная идиллическая сцена, где те же враги, сидя на том же месте, с поседевшими волосами, как двое ветеранов, беседуют по-приятельски, по-стариковски, а в программке указано: «Двадцать лет спустя».
Так и здесь.
Та же комната. Те же двое людей.
Но как они изменились!
Крупный нефтепромышленник Иордан Хаджи-Иордан по кличке «Акула» и популярный политический деятель, господин Джикэ Елефтереску, славный малый и будущий председатель совета министров, которые, как известно всей стране, вели между собой ожесточенную войну на уничтожение, — оба они, словно после длительного перерыва и горького покаянного срока заняли свои старые места в камере клятвенных обетов, в келье-исповедальне, в логове темных махинаций.
Однако занавес не падал и не поднимался. Не было и никаких пояснительных пометок вроде: «Прошло много лет, жизнь потрепала их и сделала в конце концов рассудительными». А прошло всего десять минут. Ни тот, ни другой не трогались с места. Жизнь достаточно хорошо трепала их, и они многих трепали!
Они инстинктивно сдвинули кресла, не заметив, как и когда это случилось.
Они поближе пододвинулись к разделявшему их круглому столику, чтобы облокотиться поудобнее. Чтобы приветливее и теплее глядеть друг другу в глаза. Чтобы сблизить головы, в которых созревали у каждого в отдельности пока еще неясные, туманные, бесформенные, несовершенные замыслы; чтобы именно теперь, в братском общении, эти замыслы обрели в конце концов четкие формы, очертания, сущность, плоть, начало реального бытия. Ядро победной реальности завтрашнего дня.
Напряженность, насыщенная потрескивающим электричеством, предвещающая ураган с громами и молниями, эта гнетущая натянутость, возникшая с той секунды, когда Иордан Хаджи-Иордан вошел сюда, хлопнув дверью, и плюхнулся в кресло с жестокой, угрожающей ухмылкой, — куда все это девалось? Как все это рассеялось, словно по мановению волшебной палочки?
Лампа, стоявшая на письменном столе в глубине комнаты, струила тот же умышленно неяркий свет, умело затененный матовым голубым абажуром, словно фонарь в подозрительной трущобе, чтобы не слишком грубо и предательски освещать мимику сообщников — преступников, перекошенные физиономии, нахмуренные лбы, судорожные усмешки, попеременно коварные, недоверчивые, лживые, удовлетворенные, торжествующие. Эта же лампа стояла на том же месте и расстоянии, под тем же нарочито матовым абажуром. Но странно! Она излучала теперь совсем иной свет. Теплый, интимный, мягкий, идиллический.
Два старых добрых приятеля в привычных креслах, под теплым, интимным, мягким, идиллическим светом по-прежнему поверяют друг другу свои планы и намерения, сидя в прежней комнате, где и раньше встречались и обдумывали тайные замыслы. Кто бы мог сказать, что подобные совещания когда-либо прерывались? Что после того, как эти люди так долго были сообщниками, приятелями, братьями, между ними разгорелась неумолимая ненависть и вражда не на жизнь, а на смерть?