Итак, он отпер свой патентованный замок, повернул выключатель — и вспыхнувший свет, как обычно, вызвал панику среди отвратительных больших черных тараканов, которые так и брызнули в щели с поразительной быстротой. Ион Озун тотчас представил себе, что эти противные насекомые, засев в своих норах, подстерегают его, словно шпионы.
Он несколько раз проделывал опыт: тушил свет и выжидал в тишине, не отнимая руки от выключателя. Через пять минут он внезапно включал электричество: все тараканы уже были тут как тут посреди комнаты и обращались в стремительное бегство, исчезая в своих черных логовах. Что искали они в этой пустой комнате? Чем питались, что так разжирели? Этого Ион Озун объяснить не мог и относил данное явление к категории непроницаемых тайн природы.
Он склонен был в конце концов смиренно включить и этот вопрос в бесчисленное множество проблем и загадок, с которыми столкнулись его романтические иллюзии сразу же после приезда. Как далека, как бесконечно далека оказалась жизнь от всего того, что ему мечталось!..
Окно выходило в мрачную облупившуюся стену, целиком закрывавшую вид. Не могло быть и речи о городе, лежащем у ног, как представлял себе Озун, — городе суетящемся и манящем, который предстояло покорить, приручить, словно дикого зверя. Шумы и шорохи, доносившиеся из каждой комнаты, кашель и смех, голоса и шаги, звон тазов и скрип отодвигаемых стульев начисто отнимали ощущение одиночества, на которое он высокопарно решил обречь себя, чтобы, склонившись над сосновым столом в торжественном уединении ночи, создавать пространные бессмертные произведения, которым суждено будет потрясти животное равнодушие черни там, внизу.
От всего этого он мог бы, пожалуй, на время отказаться. Но вот к постоянному присутствию мерзких тараканов никак не мог привыкнуть. Ночью он просыпался с ощущением, что они ползают у него по лицу. А встать и подойти к выключателю он не решался, боясь, что раздавит одного из них и из-под пятки вдруг с треском брызнет клейкая белая жидкость.
Их отвратительное скопище стало олицетворять для Иона все мелочные злоключения, всю подспудную, коварную и банальную враждебность жизни, которая не вступает с человеком в честную мужественную борьбу на широком поле сражения, откуда возвращаются либо со щитом, либо на щите, но ежедневно и ежечасно изматывает силы, истощает упорство.
В течение трех недель Ион Озун ждал, когда откроется закрытые двери, когда сбудутся неисполняемые обещания. Теперь он представлял себе мир как невидимое полчище чердачных и подвальных тараканов всех мастей, которые сидят настороже в темных углах, чтобы немедленно кинуться и задавить его, как только он капитулирует, мириадами проворных лапок и тошнотворными жирными брюшками.
Он бросил на стол шляпу. Новую, с узкими полями, которую он лишь сегодня купил вместо своего калабрийского сомбреро, признав правоту Бикэ, советовавшего ему избавиться от этого символа принадлежности к корпорации провинциальных поэтов. Затем Ион подошел к зеркалу и с естественным любопытством и похвальной самокритичностью оглядел анфас и в профиль свой облик, обновленный и приглаженный, словно английский парк. Опять-таки под влиянием приятеля, уже приспособившегося к столичному духу, он пожертвовал своими длинными космами, которые чересчур вызывающе выделяли его среди прочих смертных.
Ион едва узнал себя. Из позеленевшего затуманенного зеркальца на него острым проницательным взором глянула чужая вытянутая физиономия с непристойно оголенными висками; коротко остриженные волосы прилипли к черепу, словно жокейская шапочка без козырька.
Изменившаяся внешность отнюдь не привела Иона в восторг. «Тьфу, — сказал он сам себе. — Гол, как ощипанный цыпленок, как бесперая сорока, как лысый ястреб!»
Он отступил на два шага, чтобы осмотреть себя с головы до ног. Однако его отражение в полированном стекле оказалось ампутированным повыше колен. В незапамятные времена при каком-то происшествии зеркало разбили. Отсутствующая нижняя половина его была заменена листом выцветшей зеленой бумаги, которую предшествующие жильцы превратили в блокнот для памятных записей и расчетов.
Сделанная красным карандашом надпись крупными буквами главенствовала над остальным текстом: «Суббота, в 5 часов, Гизела». Далее, тем же почерком запись менее важная, судя по уменьшившимся размерам букв: «15 янв. — платить портному». Ниже следовал список белья, отданного в стирку, затем некий загадочный подсчет и, наконец, заметка телеграфной краткости: «Вексель Гогу».