Скарлат Босие не дал ей договорить, лаская круглую грудь и скользя по ней губами все выше и выше, до соска, куда прильнул долгим поцелуем.
С тех пор Ана избегала взгляда мужа. А Гуцэ Мереуцэ молчал. В этом молчании не было ни подавленной ненависти, ни возмущения, ни горечи. Со всем этим Ана стала бы бороться. В нем была огромная жалость и в то же время спокойная и сильная решимость — оторвать жену от всего, что до сих пор составляло ее жизнь, защитить от самой себя. Никогда Ана не могла заподозрить в этом человеке с потешным длинным носом такой непреклонной и в то же время деликатной твердости и воли, так просто сметающей любое сопротивление.
Неделю назад он сказал ей за обедом между двумя блюдами, как о чем-то простом и незначащем:
— Анни, в понедельник с утра придут грузчики упаковывать мебель. Мы переезжаем! Сегодня утверждено мое назначение председателем суда в Трансильвании. Это было нетрудно! За место в столице дерутся сотни.
— Почему мы переезжаем? Я не понимаю, что это значит! — Ана положила обратно на тарелку вилку с куском жареного цыпленка, не донеся его до рта.
— Анни, тебе необходимо переменить климат. Я объяснил всем, что так предписали врачи. Будет хорошо, если ты скажешь то же самое своей родне.
Впервые за три месяца он говорил так подробно, методически, без перерыва.
Теперь мебель, запакованная в деревянные ящики, была уже отправлена. Остались лишь кровать и диван в кабинете, на котором спал Гуцэ Мереуцэ. Завтра утром уедут и они сами. Неизвестно, на сколько времени. Быть может, навсегда.
Это — последняя поездка по Каля-Викторией, и Ане кажется, что они едут, как осужденные на гильотину, лишенные всего достояния, в день казни, в мертвенно-бледном свете, там, где их приветствовали раньше как властителей.
На самом деле ярко светило солнце — только в ее глазах какая-то туманная дымка застилала все кругом; так будет до самой смерти. Однако в эти минуты она продолжала думать о пустых мелочах, от которых еще не могла освободиться. Как будут комментировать в свете их отъезд? Кто будет ощущать ее отсутствие на вечерах и премьерах, где она неизменно показывалась в течение четырех лет? Надолго ли останется в памяти общества «прелестная госпожа Анни Мереутца»? Она подумала, что ее красота не много будет значить в захолустном городке, где они себя погребут. Ничего не будет значить. Только позже, когда эту красоту безвозвратно поглотит время, словно призрачный образ, смутно различаемый в свинцовом зеркале, только тогда она сможет измерить, сколько лет жизни, которые могли бы быть иными, она убила в тот недобрый час, когда шел противный мокрый снег и трамваи под окном везли неизвестных людей из неизвестности к их неизвестной судьбе.
— Анни! — сказал Гуцэ Мереуцэ, выйдя из машины и вежливо подавая ей руку. — Анни, значит, мы условились. Скажи всем, что так рекомендовали врачи… И скажи, что это только на год — на два.
— Да, Жорж, — послушно ответила Ана чужим, несвойственным ей голосом, отводя от мужа взгляд, не имеющий ничего общего с ее презрительным взглядом прошлых лет.
Они поднялись по лестнице на третий этаж, откуда семья Липан так и не перебралась после своего переезда в Бухарест.
Прощались в немногих холодных словах. Елена Липан поинтересовалась, подыскали ли они для себя просторный дом и как отправили мебель.
Она подозревала что-то скрытое за их объяснениями, быть может, что-то близкое к истине. Волосы ее совсем побелели. Руки, изуродованные грубой работой, дрожали, одежда висела мешком на исхудалом теле.
— Конст у себя в кабинете… Позвать его или вы к нему зайдете?.. Он теперь сидит там по целым дням взаперти.
— Мы сами пойдем! — решил Гуцэ Мереуцэ, и Ана подчинилась.
Константин Липан поднялся со стула, нашаривая на столе очки для дали, чтобы сменить ими очки для чтения.
— Значит, едете, — сказал он усталым голосом. — Так лучше, дети! Этот Бухарест все в нас убивает… все в нас убивает, — повторил он, усвоив за последнее время привычку повторять концы фраз. — Я надеюсь, что у тебя нет ничего серьезного, Анни… ничего серьезного, Анни…
— Нет, папа! — ответил за нее Гуцэ Мереуцэ. — Но мы решили, что будет осмотрительнее вовремя послушаться совета врачей.
— У меня нет ничего серьезного, папа, — повторила Ана.
— Я, как выйду на пенсию, тоже думаю уехать отсюда, — объявил Константин Липан. — Уехать отсюда… Тогда кончит и Сабина… кончит и Сабина.
— До свидания, папа.
— До свидания, дети… пишите мне, дети… Пишите Елене, дети. Елена совсем одинока… совсем одинока, дети…