Наступал закат, спокойный и торжественный, каких в тот год выдалось немало.
Умирающая листва на липах стала совсем восковой. За вереницей вихрем летевших автомобилей развевались по ветру разноцветные шелковые шарфы. Дети гоняли обручи по влажному после поливки песку. Сабина подумала, что, приди она сюда завтра или через двадцать лет — дети все так же будут играть в те же игры, затевать ту же шаловливую возню. Даже не заметишь, когда они сменят друг друга. Едва уходит одно поколение, как на его место является следующее.
Сабине пришла странная, смешная мысль: вот так, с голыми коленями и вспотевшими лицами, под крылышком гувернанток, которые исподтишка награждают их тумаками, резвятся здесь будущие алчные банкиры, подслеповатые ученые, важные персоны, чванные дамы, подлецы и жертвы, счастливцы и несчастливцы завтрашнего дня.
Она улыбнулась этим промелькнувшим мыслям, которые, быть может, не так уж и забавны, как ей сначала показалось. Вот вечно так прыгают у нее непостоянные мысли с одного на другое! Мгновение спустя она находит что-то грустное и меланхоличное в том, что мгновение назад заставляло ее улыбаться. Что это — признак неустойчивости? Или чего-то другого? Надо будет проверить себя, внести во все более суровую дисциплину. Она ведь не хочет, чтобы жизнь у нее состояла из одних пустяков, как у Аны!
Сабина решила уже с завтрашнего дня выработать себе строгую программу: утром и вечером готовиться к экзаменам, а после обеда обязательно приходить сюда, чтобы освежить голову, легкие, кровь.
Она начнет уже завтра. Забавно, что ей, как никогда, упорно приходит в голову это слово: завтра! Только простояли бы завтра, послезавтра и во все дни до конца сентября такие же ясные и теплые предвечерние часы!
Все закаты и вечера были в сентябре того года такими ясными, мягкими и теплыми, что многие запомнили их до конца жизни и рассказывали об этом, как о редком, несказанном чуде. Но только никто — ни завтра, ни послезавтра, ни вовек — не пришел больше сюда, под восковую листву в лучах мягкого ласкового солнца вот в этом развевающемся голубом платье.
Сабина шла легким шагом сквозь перемежающиеся полосы света и тени, в косых лучах закатного солнца, пронизывавшего верхушки деревьев. Казалось, свет и тень ложатся перед нею на песок, как неосязаемые преграды, загораживающие ей путь. Сабина не видела, не чувствовала их — ведь они были тоньше паутины.
Калитка, в которую она вошла, была распахнута настежь. Дом Иордана Хаджи-Иордана, белый монументальный особняк, стоял в глубине огромного сада, известного всему Бухаресту.
Здесь, на дорожке из красноватых плит, лучи и тени, ложившиеся сквозь решетку ограды, казалось, ожесточенно хлестали Сабину прутьями света и тьмы, чтобы она остановилась. Сабина улыбнулась бликам, которые так ласково и безобидно били ей в лицо, в глаза, в ресницы.
Ее радостное настроение омрачилось, когда перед ней появился Никки Хаджи-Иордан. Он выпрыгнул прямо из окна, чтобы сократить себе путь, и встал перед ней, расставив ноги и свесив чуть не до колен свои длинные руки.
— Простите, мадемуазель Сабина, что я вышел так, в свитере, без пиджака! Мы тут ужасно разгорячились… потрясающий прощальный вечер! Жаль, что нет Неллу… Мы играем в покер и добрались уже до восьмого коктейля.
В подтверждение этому в лицо Сабине ударил запах спиртного.
Она терпеть не могла Никки, его фальшивого взгляда, его губ, толстых, лиловых и мокрых, как пиявки. Настоящий сын Хаджи-Иордана! Ей всегда казалось нелепым, чудовищным, что у такого эфирного создания, как Виорика, могут быть такой отец и такой брат.
Никки Хаджи-Иордан судорожно жестикулировал. От алкоголя он стал еще отвратительнее: лицо землистого цвета, глаза грязно-мутные, как пыльная трава-мокрица у обочин канав.
Он споткнулся на ступеньках крыльца и захохотал, с трудом восстановив равновесие.
— Ты малость пьян, дорогой Никки! Опозорился! — укорил он себя без особой суровости.
Потом, в прохладном сумраке холла, он немного протрезвел.
— Виорика наверху… А я остаюсь здесь с ребятами… Там, наверху, и эти барышни… То есть так называемые барышни! В общем, племянницы госпожи Эльвиры Елефтереску: три отвратительные грации.
Сабина стала подниматься по лестнице, радуясь, что так быстро от него отделалась.
— Мадемуазель Сабина! — окликнул ее Никки.
Сабина остановилась, держа руку на гладких перилах, и оглянулась на него сверху.
— В чем дело? — сухо спросила она.
— Мадемуазель Сабина, мне очень не нравится, как вы со мной обходитесь — прямо как герцогиня! Я единственно из-за этого жалею, что уезжаю… Не поняли вы меня. А я всегда надеялся, что…