Конец фразы был заглушен икотой. Сабина поднялась наверх.
Никки вернулся в комнату, где его ждали приятели. Уже с порога он, прищелкнув языком, заверил всех присутствующих, что у сестры Неллу Липана такие ножки — с ума сойти можно! Самые хорошенькие ножки во всем Бухаресте!
— Присмотрелся я сейчас, когда она поднималась по лестнице, — аж голова закружилась! Счастливчик тот, кому она попадется в лапы.
Затем он удрученно поведал, что его постигло самое большое несчастье, какое только может приключиться в данное время. Мабель наградила его скверной болезнью.
— Вот гадость! Именно сейчас, когда мы с Виорикой едем за границу и я готовился повеселиться с француженками…
Приятели надавали ему кучу советов и рецептов, а главное, утешили полными стаканами.
Три грации — Лола, Лулу и Лили — встретили Сабину шумными возгласами восхищения: они принялись обнимать, целовать и тискать ее так долго и упорно, что Сабину охватило такое же отвращение, как несколько минут назад, когда на ее фигуре задержался взгляд Никки, липкий, как след улитки.
— Мы собрались было уходить, Сабина! Но раз ты пришла, мы не можем устоять! Мы еще посидим!
Виорика растерянно посмотрела на Сабину. Они условились провести этот последний вечер вдвоем, но теперь увидели, что этого будет нелегко добиться.
— Как ты прелестно загорела! — объявила Лулу.
— Ты как будто еще выросла, Сабина! — заметила Лола.
— Ты не носишь бюстгальтера? Смотрите-ка, она не носит бюстгальтера, а какие у нее крепкие груди! — удивилась Лили.
— Хочешь чаю? Или, быть может, ликеру? Хочешь, попросим ребят перебросить нам снизу несколько коктейлей? — взяла на себя роль хозяйки Лулу.
— Сабина, если бы я была мужчиной, я бы для тебя сделала все, что угодно! Убила бы, украла бы… покончила бы с собой!
Они втроем, с толстыми сигаретами в зубах, хриплыми голосами засыпали ее вопросами, не дожидаясь ответа, приглашали расположиться с ними на диване, нагромоздили пухлые подушки, жестикулировали, перебивали друг друга с нарастающим возбуждением.
Чтобы излить свое отвращение к этому зрелищу, Виорика Хаджи-Иордан взяла кожаный хлыст и хлестнула ни в чем не повинную белую борзую, которая всегда лежала у ее ног. Борзая посмотрела на хозяйку с человеческим упреком в глазах. Виорика отбросила хлыст и приласкала собаку. Потом она уселась за рояль, чтобы, по крайней мере, повернуться спиной к этим трем физиономиям, изуродованным страстью, которая уже давно не подчинялась никакому самообладанию.
Дружба с Сабиной родилась и окрепла именно потому, что в этой девушке, на шесть лет младше ее самой, такой прямой, естественной и открытой, Виорика нашла единственную опору. Присутствие Сабины помогало ей бороться со всем, что она видела, знала и предчувствовала вокруг себя, в своей среде, с таким отцом и таким братом.
А главное: присутствие Сабины защищало Виорику прежде всего от себя самой.
Ведь и в ее жилах текла кровь Иордана Хаджи-Иордана. И она тоже не была избавлена от этого яда, проникшего в ее плоть. Всякий мог бы угадать это, подметив, как на ее прозрачном, тонком лице губы подчас кривятся в отвратительной, жестокой гримасе — той самой, которая придавала что-то животное внешности Иордана Хаджи-Иордана и Никки. Теперь Виорика победила себя. Но ценой какой борьбы!
Три года тому назад и она покатилась по наклонной плоскости до самого дна. Это было вдали от родины и от тех глаз, которые знали ее здесь только с одной стороны: внезапно ночью она, как лунатик, вошла в комнату одного из тех великосветских авантюристов, про которых никто точно не знает, откуда они явились и чем кончат. Все это происходило в Каннах. И когда этот танцор с миндалевидными глазами, — быть может, действительно отпрыск знатного рода, как он утверждал, а быть может, всего лишь профессиональный танцор, — когда этот человек отбыл в другие дворцы, в другие казино с рулеткой, к другим женщинам, он не оставил ее одинокой. Он дал ей утешение — порошки и ампулы, с помощью которых каждый может в несколько мгновений создать для себя искусственный рай. С этим-то она и прожила три года вне жизни и вне законов, и каждое новое пробуждение по утрам было для нее все тяжелее. На смену танцору явился кто-то другой, потом еще и еще, а потом падения участились, так что память сохранила от них лишь неясные, но страшные тени. Никто не мог бы заподозрить в этом хрупком существе такой силы воли, какая понадобилась ей, чтобы восстать, снова подняться к свету из черных глубин, где корчились мерзкие привидения. И Виорика знала, что это стало возможным лишь потому, что много раз, когда зов тьмы увлекал ее назад, присутствие Сабины придавало ей силы, оживляло ее, как родник с прохладной живой водой. Все окружавшее ее способствовало тому, чтобы заглушить, подавить в ней последнее сопротивление. Все: дом, друзья, сам воздух, которым она дышала, а главное — еще более порочный и упорный, чем все остальное, внутренний зов крови, которая была не только ее кровью, но кровью такого отца и такого брата.