Благодаря Сабине совершилось чудо.
Именно она совершила это чудо.
А теперь, когда врачи посылали Виорику лечить легкие, все же обожженные пламенем того ада, из которого она вырвалась, единственным ее огорчением было расставание с Сабиной. Ей казалось, что она уезжает неблагодарная, подобно тому как выздоровевшие никогда не оглядываются на белый санаторий, который вернул им жизнь и в котором они больше не нуждаются.
Виорика Хаджи-Иордан думала обо всем этом, пока пальцы ее бегали по клавишам, наигрывая любимую мелодию Сабины.
Виорика вспоминала холодное зимнее утро и алмазный блеск солнца на снегу. В то утро они познакомились на катке. Заснеженные деревья превратили сад в фантастический пейзаж детской сказки. Сабина появилась, плавно и стремительно скользя по ледяному зеркалу, вся в белом, как воплощение всего того чистого, что вызывают в воображении снег и зима, — всего молодого, свежего и живительного. Они сразу же подружились. С тех самых пор имя Сабины, мысль о ней и ее присутствии были для Виорики неотделимы от этого ощущения белизны, света и чистоты. Словно она внезапно вышла из отвратительного, безобразного мира в снежное волшебное царство, где благодаря какому-то милосердному чуду исчезло уродство, горе и ужас бездны, из которой она поднялась.
Она перестала играть. Лола, Лили и Лулу в конце концов решились уйти. Она проводила их с туманными обещаниями присылать из путешествия открытки с видами.
Вернувшись, она подсела к Сабине и тихо взяла ее за руки.
Борзая улеглась у их ног.
Они долго смотрели в глаза друг другу. И голубые и черные глаза заволоклись слезами. Когда они сидели рядом, то казалось, что они искали и нашли друг друга, побуждаемые непреодолимым стремлением к контрасту. Рядом с Сабиной, с ее юным нежным здоровьем, Виорика Хаджи-Иордан, бледная, болезненная, с лиловыми кругами вокруг глаз и бесцветными губами, казалась трогательно спасенной утопающей, над которой пронеслись все бури океанов. Казалось удивительным, что это слабое существо победило водную пучину и достигло гавани.
— Расскажи, Сабина, что ты поделывала!
— Расскажи, Виорика, что ты собираешься делать!
Они слушали больше голос, чем слова друг друга. И еще больше, чем звуком голоса, их дружба удовлетворилась бы одним присутствием, этим ощущением близости, которое укрепляло в них веру в самих себя каждый раз, когда они оказывались вместе. Быть может, именно в этом и состоит дружба: когда двое, находясь вместе, дополняют друг друга.
Друзья обычно ищут друг друга, а когда находят, часто молчат. Но Сабина и Виорика были женщинами. И молчать не умели.
Итак, они начали рассказывать. Посмеялись. Вспоминали минувшие события и фантазировали о будущих. Опечалились, и ресницы их увлажнились от умиления. Поделились тайнами и торжественно поклялись хранить их; впрочем, Сабина, «бедная, глупая девчонка», не имела никаких собственных тайн, а тайны подруги были большею частью такого рода, что в них не признаются. Она и не призналась в них Сабине, чтоб не потрясти ее, не загрязнить эту целомудренную юность.
Все шло, как при любой встрече подруг, у которых для дружбы — еще целая жизнь впереди. Виорика Хаджи-Иордан намеревалась вернуться весной. Тогда они снова свяжут прерванную нить. Между ними не могло быть ничего неясного, недоговоренного. Все было просто, ибо сейчас и Виорика Хаджи-Иордан научилась быть простой.
— И ты никогда больше не начнешь? — сжала ей руку Сабина. — Я боюсь за тебя…
— Сабина, это единственная вещь, которой я теперь больше не боюсь. Ты не все знаешь… Ты не можешь даже себе представить, из какого ада я вернулась. Об этих вещах нельзя говорить, и я тебе не говорила. Впрочем, у меня есть одно наилучшее доказательство: оно здесь, в ящике; тут заперто все… все эти ужасы. Мне всегда казалось, что у меня недостаточно запасено. Они все тут! Вот и ключ! Я могла бы открыть в любой момент… Один-единственный раз. Это уступка, которую все себе делают: один, только один-единственный раз… а на следующий день это повторяется, потом опять и опять, и так — до окончательной гибели… Какое тебе нужно еще доказательство! Я вылечилась, Сабина, родная. Теперь мне отвратительна одна мысль об этом…