Не было видно лица Сабины. Не было видно глаз.
Казалось, что она смотрит наружу. Может быть, вверх, на небо с мягким, словно мед, солнцем, какое сохранится в памяти у всех об этом сентябре. Может быть, вниз, на бурный поток людей на улице, стремящихся поскорее попасть на скачки. Как она вчера радовалась, зная, что окажется в этой веселой, нетерпеливой толпе!
Сегодня глаза уже не смотрят на этот мир. И лицо ее остается скрытым.
В этой комнате никогда не было цветов. В комнате у Кости, бунтаря племени Липанов.
Это голая, суровая комната с черными занавесками, которые закрывают стекла, словно траурная драпировка на дверях домов, где кто-то умер. В эту комнату входили только две женщины. Одна пришла однажды из тьмы и тумана. И исчезла, не оставив после себя даже имени. Другая возвращается теперь во тьму и туман. И ее еще живое имя неслышно, постепенно сотрется. На веки веков, неслышно, постепенно сотрется и не останется ничего, ничего…
Это была девушка, которая любила цветы, свет, смех. Теперь лицо спрятано в ладонях, плечи сгорблены; она уже медленно уходит во тьму и туман, откуда не возвращается никто и никогда.
Она всегда любила цветы. В этой комнате никогда не было цветов.
В соседней комнате непрерывно завывал патефон. Модная в этом году песенка повторилась уже сто раз подряд все с теми же всплесками веселого неистовства тарелок и цимбал.
Она знает эту песенку; она сама наигрывала ее на рояле не далее как вчера.
I want to be happy!
«Хочу я быть счастливой!»
Нижние жильцы уехали. Служанке осталась только одна эта пластинка. Она притащила патефон к себе наверх и теперь развлекается, прокручивая пластинку сто раз подряд…
I want to be happy!
Этой зимой она собиралась на свой первый бал. Уже придумала для себя платьице — дешевое, но все же прелестное платьице первого бала.
I want to be happy!
Сегодня ночью она была у реки. У края грязной вязкой воды, на дне которой — жестянки и кости, падаль и черви.
Она всегда любила — еще до того, как увидела и узнала, — всегда любила просторы и глубины моря; она заплывала далеко от берега и возвращалась, лежа на спине, лицом вверх, покачиваясь на волнах и глядя в небосвод. В зимние холода она любила прозрачный лед озера с блестящей изморозью. Любила легко скользить по искрящейся хрустальной глади на тонких стальных крыльях коньков.
Она решилась!.. Но ее охватил страх перед тинистым дном с жестянками и костями, падалью и червями.
Она была на железнодорожных путях, где мигают в густой тьме зеленые огоньки, бродила, спотыкаясь в путанице рельсов и проволоки. Прошел один поезд, другой…
Она всегда любила мгновение, когда поезд медленно, постепенно трогаясь со станции, уходит в горы, в города, летит через гулкие мосты, через реки, в другие страны, которых она никогда не видала и никогда больше не увидит.
Она решилась! Но содрогнулась от ужаса, вспомнив раздавленное тело в луже черной крови в ту ночь, когда поезд впервые привез их в этот город.
Она была в лесу, среди деревьев: там достаточно было пояса, чтобы труп повис на ветке в трех ладонях от земли.
Она всегда любила леса с их душистой прохладой, с упругими прыжками белки, перелетающей с ветки на ветку.
При свете огромной, незнакомой луны пролетела, снявшись с ветки, сова на мягких крыльях. Пролетела зловещая, освещенная круглой луной, как на страшной картинке из детских сказок с упырями, развалинами и призраками; эти книжки пугали ее, когда она была ребенком, и она бросала их, чтобы убежать к играм, на солнце, к свету, смеху, к песням и жизни. К жизни, которая звала и бесконечно обещала.
Она решилась! Но испугалась глаз, выеденных муравьями, и лилового языка, дразнящего луну.
Все, что она любила, отринуло ее. Всюду, где она побывала, все стало безобразным, неприветливым. Не таким, каким она это знала и любила. Все ей чуждо, все ее отвергает. Когда же все изменилось, господи, когда? Что она им сделала, чем она перед ними виновата, что все стало вдруг враждебным, мрачным? Усталые ноги подкосились, руки бессильно упали. Руки, воздетые к небу и равнодушным звездам с мольбой — дать ей последние, страшные силы.
«Я всегда бью сюда!»
И тогда в ней блеснула мысль о черном плоском оружии, которое лежит здесь, в ящике. Воспоминание о прикосновении к виску холодного, круглого дула, которое она тогда отвела с испугом и, быть может, с предчувствием: «Я всегда бью сюда!»
Эта мысль, это воспоминание пригнали ее сюда, от всего того, что не захотело сжалиться над ней и принять ее в свое лоно. Это вело ее на слабеющих ногах по улицам, по ступенькам лестницы до голой комнаты, которая ждала и приняла ее. Даже дверь не была заперта на ключ, чтобы воспрепятствовать ей. Она нажала на ручку, легонько толкнула, открыла и вошла.