Михайл Поп-Спэтарул отыскал перчатки, шляпу. Ему больше нечего здесь делать. Быть может, ему хотелось знать только одно, но он не решался спросить. Он думал, что ему откуда-то давно знакомо это неподвижное лицо в его холодном великом покое. Впрочем… Может, та, может, не та… Если бы он увидел глаза, то наверняка бы вспомнил. Но глаза навсегда прикрыты веками и никогда не увидят света; эти неугомонные глаза с антрацитовым блеском. Глаза цвета галош «Треторн». Он дотронулся до плеча Кости.
— Кто она? Возлюбленная?
— Нет. Сестра!
Может быть, он и ошибается. Стольких он видел и стольких забыл! Он сделал несколько шагов к двери. Потом вернулся. Как оставить этих детей здесь, в одиночестве, с этой ужасной песней, доносящейся из-за стены?
Он взял Костю за руку и подвел к окну:
— Не стойте рядом. Не смотрите! Это скверно действует на нервы.
Он не припомнил, что примерно в тех же словах он когда-то ночью упрекнул этого же юношу, тогда еще подростка, за то, что он позволил своей сестренке увидеть ужасный облик смерти, которая самому доктору уже давно не говорила ничего — ни нового, ни старого, ни ужасного.
«Костя!.. Как человек может сделать такое?»
Теперь Сабина тоже знала, как может человек сделать такое и что это означает.
Песня внезапно оборвалась. И наступила бесконечная тишина, казалось, еще более невыносимая, чем веселые всплески тарелок и цимбал, вновь и вновь пронзительно вопивших о все той же неутолимой жажде жизни.
«Хочу я быть счастливой!»
Доктор Поп-Спэтарул ушел. Ему хотелось сказать: «Надо бы зажечь свечу! И положить цветы, как принято…» Но он ничего не сказал. Промолчал и ушел.
Костя остался стоять у окна.
На Каля-Викторией бурлила толпа, возвращавшаяся с самых блестящих скачек этого года, принесших самые потрясающие неожиданности с выигрышами, в самый красивый закатный вечер этой осени. Шарфы буйно трепетали на ветру, летя за автомобилями, безостановочно мчались экипажи, слышался оживленный гул голосов людей, которые тоже хотели быть счастливыми. Весь этот гомон доносился сюда, в эту комнату, где никогда не было цветов и где на кровати с грубым одеялом лежала мертвая, о которой газеты упомянут завтра в рубрике мелких происшествий.
Занавески, отдернутые рукой Кости, распахнули темные крылья. Так раскрывает их Черный ангел, когда после отдыха летит куда-то на зов.
Вместе с прорвавшимися рыданиями две руки взметнулись к бескрайнему синему небу. Но что они говорят? Быть может, молят горний светоч? Быть может, проклинают суетную толпу, кишащую внизу? Быть может, угрожают и приносят клятву?
Небо было высоким и пустым.
ЗАМЕТКИ ПУТЕШЕСТВЕННИКА.
РАЗМЫШЛЕНИЯ ПИСАТЕЛЯ
Перевод А. САДЕЦКОГО.
© Издательство «Художественная литература», 1977 год.
МОТИВИРОВКА
Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! Взываю к ней…
Четыре десятилетия прошли со дня Октябрьской революции 1917 года и установления советской власти в бывшей царской России — стране безграмотности, дворцовых камарилий и бюрократической косности, кастовости и произвола, последней в Европе твердыни самых невежественных легенд, мракобесия и феодально-средневековых порядков. Четыре десятилетия со дня создания первого в мире государства рабочих и крестьян на почве, очищенной от застоявшихся, гнилых болот и мертвого шлака; первого в мире государства, чей общественный строй, уклад и культура, чьи успехи, материальные и духовные достижения поставлены исключительно на службу трудовому народу, который в прошлом страдал от постоянного недоедания, невежества и предрассудков, от ужаса кнутобойства.
Первое в мире социалистическое государство.
Государство? Только ли государство? Достаточно ли сказано одним этим словом? Не слишком ли узко это слово, взятое из так называемых классических учебников и созданное на основе старых понятий и определений?