В октябре 1917 года русская армия, уже имевшая за собой восемь послереволюционных месяцев, смотрела только в сторону своей родины, стремилась к ее необъятным просторам, обуреваемая вполне оправданным нетерпением заключить мир и вернуться домой, чтобы осуществить революционные идеи у себя дома. Это нетерпение было абсолютно естественным и по-человечески понятным, созвучным логике и последовательному развитию революции. А наша армия, в свою очередь, озабоченно смотрела только перед собой, далеко за линию фронта, на ту половину Румынии, что была оккупирована врагом, где пашни, дома и семьи множества бойцов находились под пятой захватчиков и откуда враг собирался возобновить свое наступление, чтобы поработить всю страну.
Русские солдаты, почти в такой же степени крепостные крестьяне, как и солдаты румынские, были ввергнуты в войну, развязанную ненасытной алчностью империалистов и соперничеством их интересов. И те и другие оставили дома одинаковые заботы, горести и обиды, ту же нищету, страдали от одних и тех же, почти средневековых методов закрепощения. В обеих странах те, кто извлекал выгоды из жестокого притеснения народа, принадлежали к таким же эксплуататорским классам, со всей своей кликой сообщников и паразитов. Это положение ощущали, хотя не разбирались в нем ясно, даже крепостные из наших сел, одетые в солдатские мундиры. Из их памяти еще не изгладилось крестьянское восстание 1907 года, вспыхнувшее десять лет тому назад, как отклик на русскую революцию 1905—1906 года, и потопленное в крови с такой же жестокостью, теми же эксплуататорскими классами.
Но тогда же, вопреки столь очевидной аналогии и сходству общественно-экономических условий и циничных политических систем, основанных на циничном порабощении народа, сказывались и существенные различия. Наши пролетарские массы в промышленности и главным образом в сельском хозяйстве понятия не имели о ленинском учении о революции, примененном в новых исторических условиях, основанном на реалистическом подходе к событиям и непрерывно изменяющимся обстоятельствам. Что могли знать обо всем этом румынские крепостные крестьяне, одетые в солдатскую форму, бывшие жертвы событий 1907 года, или их сыновья? А что знали интеллигенты, разделяющие передовые воззрения, но незнакомые с революционной теорией и революционной практикой? В тогдашней Румынии еще не существовала партия, подобная ленинской.
Вот почему, вопреки уже отмеченной аналогии, страшным бедствиям, голоду и массовым эпидемиям, унесшим цвет самых отважных соединений и населения сотен сел и целых областей в Молдове, вопреки истощению жизненных сил и страстному стремлению к миру, вопреки ненависти к высшему обществу и тем, кто наживался на войне и укрылся вместе со своими болонками, шкатулками с драгоценностями, пачками валюты и золотыми слитками в безопасных укрытиях Одессы, Киева, Ростова-на-Дону, вплоть до далекой Японии, вопреки всему этому румынский народ, органически связанный с кровоточащей землей родины, урезанной более чем наполовину, еще не мог пойти по революционному пути.
Я вспоминаю эти дни, будто это было вчера, так как все это пережил лично, а не узнал из книг.
Русские солдаты, провоевавшие долгих три года, с недоумением смотрели на румынских солдат — тщедушных и голодных, которые все еще упорствовали, пытаясь продолжать войну. А румынские солдаты, тени румынских солдат, пережившие бои под Мэрэшешти, Ойтузом, Кашином, Мунчелом и в горах Вранчи, одетые в лохмотья, какие им выдавали вместо обмундирования, истощенные недоеданием, так как интенданты румынской армии, в сообщничестве с ура-патриотическими демагогами, скармливали им полусгнивший горох, смотрели с таким же недоумением на русских солдат, которые жаждали мира любой ценой и говорили исключительно о мире, революции и республике, находясь во власти одной мысли — вернуться домой и отстоять свой мир, свою революцию и свою республику. Но немало и румынских солдат уже тогда начали правильно оценивать события и даже выступили с оружием в руках на стороне русской революции…
А как рассматривало события и что ждало от их развития гражданское население, люди, находящиеся в тылу, ютившиеся в ужасающей скученности в голодающей Молдове, истерзанной эпидемиями? Что думали интеллигенты и полуинтеллигенты, всевозможные книжники всех возрастов? На что они надеялись? Что они знали об Октябрьской революции, которая за десять дней потрясла навечно основы мира, и как они ее расценивали?