Тогда, в 1812 году, Кутузов в письме к дочери, которое я нашел в французской книжке, купленной мною в крохотной киевской букинистической лавке, излагал в нескольких словах исконную тактику и стратегию русской обороны: «Тем, что я оставил Москву, я подготовил гибель врага… Наполеон не сможет долго там оставаться». И он действительно не остался! Кутузова интересовала не кратковременная эффектная победа, а полное истощение сил завоевателей, их деморализация и устрашение. Ему надо было убедить врагов в том, что их военная экспедиция осуждена на провал, вселить в них панический ужас перед окружающими, подстерегающими повсюду и объединившимися против них враждебными силами — людьми, дремучими лесами, лютыми морозами, вьюгами и голодом.
Отступление из России и полный разгром сильнейшего войска Наполеона в 1812 году породили целую литературу и предоставили сюжеты для многих сотен мелодраматических, патетических и мрачных картин, висящих сейчас в музеях. Но Гитлер и его генеральный штаб не извлекли из этого поражения никаких уроков.
Все в точности повторилось.
Страна, на которую вероломно напали, вместо того чтобы пасть духом из-за временных военных неудач, возродилась с новыми силами, а ее армии, которые после 1812 года дошли до Парижа, сейчас, после 1941—1942 годов, дошли до Берлина.
Само собой разумеется, что и после победы советские люди остались чуждыми духу агрессии. Им также чуждо шумное, крикливое веселье, характерное для толпы, снующей по улицам южных городов. Лица прохожих серьезны и полны внутренней озабоченности, подобно тому как шрамы войны еще не исчезли со стен, опаленных пожарами и взрывами бомб. Здесь нет человека, душа которого не кровоточила бы при воспоминании о погибших близких, о разрушенном очаге.
Одни лишь дети бегают, смеются и резвятся в сохранившихся уголках парков, где с израненных, побитых осколками деревьев облетела листва. Детям легко смеяться. У них впереди вся жизнь. А возраст бережно охраняет их от непосильного груза страшных воспоминаний.
На небе, между свинцовыми тучами, брезжит голубой просвет. Пробивается хрупкий солнечный луч.
Мы замечаем, что ребята не увлекаются теми воинственными забавами, которым мы отдавали дань в своем далеком детстве — не колотят в барабаны, не дудят в трубы, не палят из деревянных винтовок. Из щепочек, обломков досок, черепиц и обтесанных камешков они сооружают дома, дворцы, миниатюрный форум.
Несомненно, что и это характерная примета будущего.
Уезжая из Киева, мы снова оглядываемся на черные глазницы окон, на лежащий в развалинах Крещатик. Мы думаем об архитектурных и градостроительных проектах, представленных на конкурсе. Каким мы увидим Киев спустя несколько лет, если нам будет суждено посетить его еще раз?
Даже на прощание нам не удалось порадоваться безоблачному дню, полюбоваться освещенным солнцем берегом Днепра, мягкими изгибами реки, песчаными островами и прибрежными рощами. Скелеты железных мостов царапают наш взгляд своими черными костями, искривленными и покореженными огнем летающих машин уничтожения и убийства, опустошения и горя. Но они не сумели подорвать дух народа. Не довели его до отчаяния. Нет!
МОСКВА
Преждевременная зима встречает нас и здесь. Небо такое же свинцовое, а тучи опустились еще ниже. Более того — мелкая, холодная, серая изморозь то и дело перемежается с порывами снега.
Так как московский аэродром в течение трех дней упорно отказывался нас «принимать», мы добрались от Киева до Москвы поездом. Это, конечно, не так быстро, как самолетом. Дорога длинная, но поучительная. Поезд дал нам возможность довольно близко познакомиться со случайными спутниками по вагону — врачами, инженерами, студентами, директрисой школы, военнослужащими и вышедшими в запас, то есть — с обычными советскими людьми. А кроме того, поездка позволила нам, правда только через окно, познакомиться с подлинно русским пейзажем, с его необъятными далями.
Благодаря этому мы вышли из поезда в какой-то степени лучше освоившись и разобравшись в том, что вчера еще было нам неизвестно, чем после трехчасового витания, в прямом и косвенном смысле слова, в облаках и над ними.
Советские пассажиры расспрашивали нас о нашей жизни. Мы, в свою очередь, с пристрастием выпытывали у них подробности их житья-бытья: как высока стоимость жизни и какую они получают зарплату, что они читают, в каких квартирах живут, какие у них трудности и о чем они мечтают… Такие стихийные беседы всегда изобилуют большим количеством незначительных деталей, которые раскрывают действительность полнее, чем многие страницы книг, насыщенных выводами и обобщениями. Даже просто улыбка, взгляд, короткое задумчивое молчание говорят иногда больше, обладают более глубоким смыслом, чем целая глава подобных выкладок, методически вполне обоснованных, но недоступных пониманию даже заинтересованного читателя.