Еще один. И еще. Просто невероятно, сколько людей проходит, прибывает, возвращается и снова уходит.
Подчас черные тротуары походят на черных гусениц с тысячью суставчатых ножек. Откуда все они берутся, куда их гонит?
Трудно представить себе, что в каждом трепещет свое, особое страданье, свои страсти, свое честолюбие и, быть может, искра священного огня.
Трудно представить, что из тысячи тысяч с одинаковыми лицами, глазами, волосами, быть может, одному-единственному суждено пережить всех. Трудно представить себе, что вон тот господин, робкий, затертый в толпе, именно он, — когда все умрут и исчезнут без следа, — он один будет жить через века в книгах, на холсте, в музее.
Сегодня он — лишь безликий номер. Самый незначительный, застенчивый прохожий. Улица равнодушно поглощает и выплевывает его, как никчемнейшего безымянного путника.
Под бледными лучами октябрьского солнца вся столица высыпала на улицы и бульвары порадоваться последнему празднику осени перед наступлением затяжных унылых дождей.
Изящной кошачьей походкой проходили женщины в модных туалетах по сезону. На ходу они окидывали друг друга притворно равнодушными взглядами, обследуя модели фетровых шляпок, пушистые меха, незначительные детали, вся важность которых была известна лишь им да господу богу. Юбки укоротились еще на палец, а шляпки уменьшились в окружности на целых три пальца, превратившись в миниатюрные корзиночки, надвинутые на лоб, на нос, на брови либо на ухо.
Ион Озун заметил странное явление: дамы, только что прогуливавшиеся легкими шагами, с веселой улыбкой и детской беззаботностью во взгляде, едва увидев идущую навстречу женщину в еще более очаровательном наряде или в еще более лихой шляпке-корзиночке, поджимали губы, прерывали начатую фразу и проходили мимо соперницы враждебно, с суровым, напряженно нахмуренным лицом. Таким образом, оказывалось, что женщины наряжаются вовсе не для того, чтобы завоевывать восхищение мужчин и возбуждать их врожденные инстинкты, как это утверждают биологические законы и наивно полагают тщеславные представители сильного пола. Это — война, ведущаяся исключительно среди женщин, и война отнюдь не шуточная.
Постепенно, обласканный солнечными лучами, Ион Озун пришел к убеждению, что жизнь сама по себе достаточно приятна, а Бухарест подчас бывает восхитительным.
Пройдя бульваром Академии, он вышел на Каля-Викторией и был поглощен двумя людскими потоками, для которых тротуар оказался слишком узок. Он с удовольствием зашел бы в ресторан Капша, около которого уже много раз крутился, но, не будучи ни с кем знаком, не нашел в себе мужества войти, постучать по столику и заказать обязательную чашку кофе. Поэтому он зашагал дальше, стиснутый маршевой колонной незнакомых людей, сразу утратив ощущение радости, порожденное ласковым солнцем. Он чувствовал себя бесконечно отчужденным, безымянным в этом чужом мире, где на каждом шагу сталкивался с прохожим, которого никогда раньше не видел и никогда больше не увидит, — тысячи и тысячи ликов одного и того же незнакомца.
В родном городке он знал всех, и все его знали. Пусть он был незначителен, плохо одет, но с ним здоровался извозчик, его приветствовал с порога лавки бакалейщик; бывшие учителя переходили улицу, чтобы расспросить, когда он уезжает: они тоже беспокоились, чтоб он не заплесневел в этом дрянном городишке. А в кафе с шахматными столиками и нардами он становился уже незаурядной личностью, ибо проявил редкие тактические и стратегические способности в обеих играх. Кроме того, он уже пережил там три романтические истории. Здесь же суетная толпа поглотила его, превратив в безликую частицу великого безымянного целого. Одиночество и собственная ничтожность казались ему здесь более непереносимыми, чем в пустыне Сахаре, Гоби или Калахари, ибо нет одиночества более жестокого, чем среди множества людского.
Перед дворцом плотный поток гуляющих растекался, становилось легче дышать. Автомобили плавно замедляли ход, позволяя видеть сидевших в них незнакомцев, откинувшихся на мягкие подушки, и незнакомок с устремленным вперед отсутствующим взглядом, а рядом с ними — неподвижных и наглых породистых собак.
«Кто же все эти люди? — спрашивал себя Ион Озун. — Откуда они взялись? Какие редкие качества дают им право пользоваться всеми радостями жизни, быть сытыми и беззаботными, улыбчатыми и удачливыми, какими выглядят они сейчас в закатном солнце?»
Казалось, никто из них не направлялся к определенной цели. Казалось, никого не ждет ни горе, ни страданье. Все беды и печали они оставили где-то взаперти, дома или в конторах, словно вредных назойливых зверюшек, загнанных в клетку, откуда те не смогут вырваться и погнаться вслед; все словно жили сейчас только для этого часа безмятежной прогулки в этом мягком свете, чтобы, помешкав перед нарядными витринами, лениво и праздно двинуться куда-то дальше.