Спустя десять лет, 1956
МОСКВА
С аэродрома нас повезла вместительная, быстрая машина. Черный, массивный, мощный автомобиль, быть может на обладающий комфортабельностью и изяществом американских машин, но автомобиль советского производства.
Кое-кому, возможно, это мало что говорит. Более того, не исключено, что это предоставило бы кое-кому предлог для язвительных замечаний:
— Ага!.. Большой и мощный, но лишенный комфорта и обтекаемых линий американских машин? Все понятно! Неуклюжий танк советского производства.
Подобные замечания мы часто слышали из уст тех, кто преклоняется лишь перед американской техникой. Но для тех, кто знает жизнь вчерашней России и жизнь сегодняшнего Советского Союза, кто привык мыслить исторически, это явление представляется совсем в другом свете. Вспомним, что до Октябрьской революции царская Россия не производила ни одного автомобиля, ни одного грузовика, ни одного трактора! Страна была вынуждена смиренно платить дань иностранной промышленности, хотя сырье лежало под руками. Царская Россия беспрекословно платила дань иностранной промышленности, миллионы, сотни миллионов рублей золотом навсегда уплывали из страны, чтобы поддержать процветание ряда зарубежных фирм, готовить там рабочую силу и формировать целую категорию отменных специалистов — инженеров и техников. Это позволило там, за рубежом, экспериментировать и добиваться комфорта и большей красоты обтекаемых линий. Разве мог советский строй, развивающийся в неимоверно тяжелых условиях, ликвидировать одним махом подобную отсталость? Откуда было взять высококвалифицированную рабочую силу? Откуда появились бы опытные инженеры и техники?
Ощущая угрызение совести, я, куря сигарету за сигаретой, вспоминал, как, совершенно не разбираясь в истории, я в 1937 году тоже написал несколько бездумно ироничных строк об автомобиле советского производства, выставленном в Советском павильоне на Всемирной выставке, состоявшейся в том году в Париже. Этот автомобиль, гордо водруженный на постамент, показался мне предельно неуклюжим и примитивным. Вершиной нелепости представлялось мне то, что он был для удобства пассажиров снабжен пепельницей. Машина напоминала мне какое-то доисторическое ископаемое чудовище. Она свидетельствовала о каком-то промышленном инфантилизме. На ум приходила ассоциация с тем, как сынишка инженера-авиастроителя, подражая отцу, изготовляет воздушного змея из дранки. Тогда я себе не представлял, даже приблизительно, насколько оправданной была гордость создателей машины их первым отечественным достижением. С тех пор я пересмотрел многие такие же поверхностные суждения тех лет, ибо человек «задним умом крепок», как говорят и в моей родной Молдове. Я уж было собрался поделиться этими рассуждениями со своими молодыми спутниками, как вдруг у меня вырвался возглас:
— Ох! Что это такое?
Изумленный, я прильнул к окошку машины, стараясь разглядеть открывшееся нашим глазам фантастическое зрелище.
Машина обогнула лесную полосу, окаймляющую шоссе. Прямо перед нами, у самого въезда в Москву, неожиданно выросло гигантское высотное здание с сотнями и тысячами ярко освещенных окон, окруженное такими же зданиями, залитыми светом гирлянд электролампочек и верениц фонарей.
— Что это? — повторил я свой вопрос.
— Как что? Новый университет. Разве ваши газеты не сообщали о строительстве нового университета? — пояснил с легкой укоризной в голосе Юра, один из наших сопровождающих, коренной москвич, никогда не бывавший в Румынии, но свободно владеющий нашим языком. — Это университет имени Ломоносова, то есть часть университета, так как целый ряд зданий и комплексов еще только строится.
Больше я не спрашивал. Конечно, я читал, причем неоднократно, о всех этапах строительства, о торжественном открытии главного корпуса и об остальных запроектированных зданиях. Видел я и фотографии, чертежи, планы.
Но представший сейчас перед нами гигантский ансамбль, освещенный гирляндами электроламп, фонарями и прожекторами, затмил тусклые фотографии, опубликованные в газетах и журналах, — бледное отображение, самонадеянно мнящее, что способно достойно отобразить монументальность и изящество новых зданий. Действительность значительно превзошла все фотографии и картины, созданные нашим воображением. Она оказалась величественнее и гармоничнее.
Что это? Гигантомания, влечение к огромным постройкам в духе египетских пирамид? Но фараоны Египта строили для смерти и во имя культа смерти. А то, что мы увидели здесь, как и все советские стройки — здания, гидроцентрали, города, заводы, школы — воздвигнуты ради жизни и во имя будущего.