ЛЕНИНГРАД
Я на сутки разлучился со своими спутниками.
Они выехали в Ленинград, а я задержался, чтобы прослушать оперу Верди «Аида», с участием нескольких, впервые выступающих перед московской публикой румынских певцов, в том числе баса Штефэнеску-Гоангэ. Первое действие было встречено довольно прохладно. У меня создалось впечатление, что наши певцы оробели от непривычной для них огромности сцены и декорации, несметного множества хористов и танцоров. Впрочем, как мне кажется, весь спектакль мало подходит к возможностям и темпераментам русских исполнителей, тем более если его сопоставить с такими постановками, как «Пиковая дама», «Медный всадник», «Борис Годунов», «Князь Игорь» или другими операми и балетами Глинки, Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина или Чайковского. Я вспоминаю постановку той же оперы «Аида» на сцене миланского театра «Ла Скала». Там все было идеально подогнано к традициям итальянской музыки и оперного искусства, к темпераменту актеров и зрителей, все сливалось в единое целое, подобно тому как пальцы входят в давно разношенную перчатку. Здесь же несколько выспренний, декламационный стиль оперы и ее чрезмерно церемонные и театральные процессии создают впечатление слишком узкой одежды для бурно-темпераментной и чувствительно-трепетной традиции русского балета и хора, живых и естественных, как само течение жизни. Но уже во втором действии мои соотечественники распелись и завоевали зал. Голос Штефэнеску-Гоангэ зазвучал в полную силу под стать внушительному телосложению его обладателя.
Я еду на вокзал, испытывая радость и, думаю, вполне оправданную, патриотическую гордость.
Вечер не был потерян, я не напрасно отложил на сутки отъезд.
Исключительно удобный, обитый плюшем вместительный вагон вполне соответствует стародавним традициям русских поездов — подлинные комфортабельные квартиры на колесах, с самоварами, настольными лампами для чтения и запасами снеди для огромных расстояний. В моем купе второй диван пока не занят. В самую последнюю минуту, когда поезд уже трогается, на подножку вскакивает, чуть было не опоздавший, пассажир. Это молодой человек, лет тридцати с небольшим, загорелый, голубоглазый, своей внешностью чем-то, быть может романтическими бакенбардами, напоминающий пушкинских или лермонтовских героев. Он явно радуется тому, что успел на поезд, и дружески мне улыбается.
Затем, забросив свой небольшой чемодан на багажную полку и повесив пальто, объясняет мне, главным образом жестами, почему он едва не опоздал и даже не успел побриться. Оказывается, он прямо с аэродрома. Самолет задержался почти на два часа из-за снежной бури и сильной вьюги.
— Как так, вьюги? Где это пришлось самолету преодолевать снежную бурю?
— Под Владивостоком.
— Владивостоком? Значит, вы прибыли сюда с Дальнего Востока, с самого конца Сибири? — восклицаю я и тычу рукой в ту сторону, где, по моему разумению, должен находиться Дальний Восток.
— Так точно. Я летел более двадцати часов.
Для большей наглядности он горячо жестикулирует, размахивает руками, качает головой и, посмеиваясь над собой, наглядно показывает, как более двадцати часов его страшно болтало в небесах по воздушным ямам и ухабам. Увидев проходящую официантку из вагона-ресторана, предлагающую пассажирам всевозможные закуски и напитки, он, чтобы подкрепиться, заказывает у нее внушительный стакан коньяка. Приглашает меня разделить с ним компанию. Отказа не признает. Это ведь вопрос гостеприимства и чести.
— Вы итальянец? — спрашивает он.
— Нет, румын.
Он качает головой. Бог весть почему, он верит мне только наполовину. Отказывается от черной икры, которую предлагает ему официантка. Предпочитает кусок холодной телятины. Ведь он едет о Дальнего Востока и потому сыт по горло (и он подносит ладонь к шее) всевозможной рыбой, икрой, крабами и т. п. А вот телячья отбивная там встречается реже и ценится дороже. Тем более что мой попутчик, как выясняется, едет не от самого Владивостока, а из района, расположенного значительно севернее, на несколько сот километров ближе к Полярному кругу.