— Еще стакан?
— Что вы, что вы… — протестую я. — Сейчас моя очередь угощать.
— Не может быть и речи о какой-либо очереди. Вы зарубежный гость, итальянец.
— Румын, — пытаюсь я снова его поправить.
— Румын, итальянец, какая разница? Все равно вы зарубежный гость и, следовательно, вам угощать не положено.
Делать нечего. Мы чокаемся. Прошу его принять хотя бы пачку румынских сигарет. С этим он соглашается. Мы обмениваемся сигаретами. Он закуривает и одобрительно поднимает брови — хорошо! Мы разговорились. Правда, каждый болтает на своем языке, но с помощью жестов и оживленной мимики объясняемся довольно сносно, даже по сложным вопросам. Он инженер и завтра утром должен принять участие в совещании группы специалистов, приглашенных в Ленинград для обсуждения каких-то нововведений. Родом он из украинской деревни, где и по сей день живут его родители и родственники, но он не заглядывал туда уже лет семь. Не хватает времени. Я лично убедился в этом, увидев, как он в последнюю минуту вскочил на подножку вагона. Пароходом с Сахалина до Владивостока, самолетом из Владивостока до Москвы и сразу же поездом из Москвы до Ленинграда. А через три дня таким же манером обратно: поездом из Ленинграда до Москвы, самолетом из Москвы до Владивостока и пароходом из Владивостока до Сахалина. Как тут выкроить время, чтобы навестить родных на Украине? В маленьком чемодане, что лежит сейчас на багажной полке, находится памятная записка, чертежи и расчеты рационализаторских предложений. Кстати, эти предложения принадлежат не столько ему, сколько нескольким новаторам, которых он представляет; одни родом с Кавказа, другие — с его Украины, третьи — потомки бывших монгольских племен, кочевавших по Сибири. Эти в прошлом вымирающие племена сейчас утроили свою численность, а их сыновья и дочери учатся в Московском, Ленинградском и Киевском университетах.
Все это он рассказывает мне просто, улыбаясь, энергично дополняя свои слова выразительной жестикуляцией и мимикой. Самый обыкновенный человек, простой, естественный. В нем нет ничего от лермонтовского «героя нашего времени». В нем даже нет ничего от героев романа Василия Ажаева «Далеко от Москвы», написанного несколько лет тому назад. Обычный, еще довольно молодой человек, каких в Советском Союзе десятки и сотни тысяч.
На мой вопрос о скромном значке, приколотом на лацкане пиджака, он пожимает плечами и отмахивается, словно отстраняя оставшееся далеко позади прошлое. Это свидетельство событий, относящихся к 1941 и 1942 годам, когда гитлеровцы захватили его родную Украину, и он, первокурсник политехнического института, стал партизаном. Вспоминаю «Молодую гвардию». Да, это давняя история. Теперь у него другой работы невпроворот. Потому и времени нет.
Поздно ночью, после того, как мы выкурили последнюю сигарету дружбы и мой спутник заснул на своем диване, я долго еще лежал, не закрывая глаз, в темноте, убаюкиваемый мыслями и покачиванием вагона.
Я вспомнил слова, сказанные когда-то Борисом Горбатовым, столь рано, в расцвете таланта, ушедшим из жизни, и о преждевременной кончине которого я очень скорблю. Большим и заслуженным успехом пользовалась в свое время его книга, посвященная как раз тем краям, где трудится мой собеседник — молодой инженер с памятной запиской в чемодане, проехавший полтора материка, чтобы принять участие в совещании специалистов. Страницы книги Горбатова «Обыкновенная Арктика» воодушевляли читателей, заряжали их той же энергией, что и произведения Джека Лондона в эпоху эпических приключений на Аляске, но энергией несравненно более возвышенной, чем та, что владела героями американского писателя. Те отважно вступали в единоборство со свирепостью полярной зимы из эгоистических побуждений — жажды золота и обогащения, а герои Горбатова вдохновлялись благородными идеалами. Несмотря на это, когда спустя несколько лет писатель снова вернулся к той же теме, чтобы создать на ее основе пьесу, его попытка закончилась провалом. Он не принял во внимание бег времени, а это сыграло решающую роль, хотя прошло всего лишь шесть лет, но шесть лет по советскому счету и темпам. Опираясь на этот опыт, которым ни в коем случае не стоит пренебрегать, Горбатов так говорил об этом в 1951 году на втором Всесоюзном совещании молодых советских писателей: «А в наше время, когда не то что год, а каждый день неповторим, непохож на предыдущий, это особенно важно. Знаю это из собственного печального опыта. Неудача моей пьесы «Закон зимовки» во многом объяснялась тем, что я произвольно «сдвинул время» и получилась неправда, фальшь: то, что было возможно в Арктике 1935 года, когда я там был, стало уже невозможным в Арктике 1941 года… Шагнула вперед жизнь».