Но как сказались эти влияния?
Они трансформировались в соприкосновении с такими специфически славянскими чертами, как чувствительность и гуманизм. Слащаво-слезливые произведения Жорж Санд, которые сегодня зачастую читать невозможно, породили ряд романов, актуальных и в наши дни; бульварная сенсационность Эжена Сю в какой-то степени оплодотворила гений Достоевского, создателя «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых»; рассказы Мопассана, столь совершенные по форме и мастерству, но, по большому человеческому счету, обедненные мизантропией, привели к новеллам Чехова или Куприна, возможно, не столь отшлифованным с абстрактно эстетической точки зрения, но значительно более человечным и трагичным.
В них не усмешка, а навернувшиеся на глаза слезы.
Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Лермонтов, Гончаров, Салтыков-Щедрин, Тютчев, Тургенев, Некрасов, Гаршин, Островский, Шевченко, Короленко, Чехов, Горький, Бунин или Андреев, поэты, романисты, новеллисты, драматурги, сатирики — все они в своих произведениях и, как правило, личным примером ратовали за то, чтобы облегчить судьбу человека, помочь ему в его борьбе за создание новых условий духовной и общественной жизни.
Славянофилы, мистики, народники (мы их так называем, пользуясь весьма относительной терминологией прошлого), нигилисты, марксисты или просто бунтари, не ставившие перед собой никакой определенной цели и не предлагавшие какого-либо четкого решения, — все жили жизнью своего народа и поддерживали его требования. Все они были писателями-борцами и нередко расплачивались долгими годами тюремного заключения, ссылки или притеснений за то, что «преступно» прислушивались к жалобам и стонам народа.
Никто их к этому не принуждал. Они были такими, ибо таково было их естество, так им повелевала суть их творчества.
Они писали не для эстетов, сгруппировавшихся в ассоциацию по взаимному восхищению и восхвалению, проводящих почти все свое время в кафе и избравших своим символом — чашку черного кофе. Их произведения выражали те или иные народные чаяния.
А народ откликался на их призывы, следовал за ними.
Роман Толстого «Воскресение» приобрел масштабы эпохального события, вызвавшего громкий отклик не только на родине автора. Речь Достоевского в связи с открытием памятника Пушкину привела к самой волнующей и необыкновенной манифестации, когда-либо вызванной каким-нибудь писателем. Его слова проникали непосредственно в сердце народа.
Эта действенная и в какой-то мере провидческая литература, — не следует забывать, что действенность и общественно-провидческая суть были ей свойственны всегда, — литература, глубоко волнующая человека своими призывами и укорами, подготавливавшая будущие социальные и духовные преобразования, нисколько не утратила своих свойств и после Октябрьской революции и прихода к власти пролетариата. Только изменились цель и выводы.
Вчерашняя бунтарская, боевая критическая литература превратилась в литературу позитивных, творческих и созидательных энергий, мобилизующих человека на великие свершения.
Связь между прошлым и настоящим осуществил Максим Горький, выступивший как глашатай обездоленных, которого, с первых же его книг, признала не только Россия, но и вся мировая литература, независимо от существующих в разных странах общественных классов и политических партий.
Задача, вставшая перед русскими писателями после революции, была весьма неблагодарной и даже в какой-то мере подозрительной с точки зрения западных литераторов. Как так можно? Воспевать колхоз и максимальную производительность труда на заводах? Этим должна заниматься пропаганда!..
Но мы не должны забывать, что речь идет о России и о писателях Советского Союза, об определенном общественном, положительном и действенном романтизме, об укоренившихся традициях, о борцах за общественный идеал, стремящихся упрочить завоеванную победу путем конкретных дел, а не громких и пустопорожних разглагольствований, оторванных от действительности и реальной жизни.
Вполне естественно, что в первые годы существования советская литература уделяла главное внимание эпике революции, событиям гражданской войны 1917—1920 годов. Я не буду перечислять имена авторов или названия книг, так как подобный перечень не может внести нужной ясности. Многие из этих книг проникнуты животрепещущей злободневностью, возможно даже репортерского характера, и сейчас уже устарели.