Он помчался принести цуйку, не дожидаясь ответа. Наследник жезла с утиной головой, внезапно охваченный тревогой, спрашивал себя, что он будет делать, если Мирел Альказ в силу непредвиденного стечения обстоятельств не сдержит обещания. Придется позавтракать одному, чтоб не позориться перед кельнерами, но это нанесет непоправимый удар его бюджету, поскольку один завтрак унесет фонды трехдневного существования. Уголком глаза он покосился на меню. Цены были астрономические. Ион Озун почувствовал себя самым пылким сторонником политики ограничения цен.
Потягивая цуйку, он вспоминал весьма неприятные вещи относительно Мирела Альказа. Ион был гимназистом во время войны, когда квартирмейстерское бюро изгнало его из собственной комнаты в убогом отцовском доме и вселило туда лейтенанта запаса — щеголя и болтуна, в голубоватой форме французского сукна и в причудливом кепи с узким, в палец, лаковым козырьком.
Непрошеный гость с извинениями и дружескими улыбками обещал освободить комнату через неделю.
Он устроился и прожил шесть месяцев.
Однако тетка Иона была рада жильцу, поскольку ей, старой, больной и бедной вдове, офицер принес достаток — продовольственные карточки, сахар и денщика. Альказ был на приятельской ноге со всеми на свете. Иону казалось, что он пускает в ход немалую долю бахвальства, спеша услужить кому угодно, скорее всего из тщеславия, желая показать, как его ценят власть имущие.
Позже оказалось, что Альказ стал весьма влиятельным журналистом, хотя статьи за его подписью появлялись редко: как правило, они были посвящены закулисной политике, интригам или таинственным комбинациям, излагали заявления бывших или будущих министров. И вот теперь он, Ион, дошел до того, что добивается благоволения подобного пустозвона, которого считает бесталанным подхалимом, гнущим спину перед каждым «калифом на час». Это показалось Озуну первым симптомом собственной капитуляции.
Скверный, грустный признак!
Иону пришла мысль, что в этот самый момент он уподобляется своему бывшему однокашнику Бикэ Томеску, с его отвратительной беспринципностью: ведь он собирается клянчить помощи у человека, которого считает недостойным уважения! Что же помешает ему завтра, когда падение будет окончательным, выклянчивать тысячу лей, как ему советовал приятель; он не думал, что дойдет до подобного унижения, даже если придется таскаться по улицам, оборванному и изможденному, после изгнания из берлоги Панайоти.
Это открытие опечалило Иона Озуна. Он почувствовал, что со всех сторон его подстерегает множество неведомых и невидимых опасностей, вроде ползучих липких тварей по образу и подобию тараканов берлоги Панайоти, о которых он и не подозревал в тот час, когда садился в поезд. Сколько людей, сидящих сейчас в этом зале за столиками с белоснежными скатертями, массивными серебряными столовыми приборами и дорогими кушаньями, — сколькие из них заплатили за каждый глоток, за каждую лакейскую услугу подобными капитуляциями?
Других побед домогался он — и другой ценой…
Он поднял голову, чтобы окинуть присутствующих презрительным взглядом с высоты юношеской добродетели и превосходства бедности, которой не за что краснеть… Но в этот момент он встретился глазами с Мирелом Альказом, подающим ему знаки с противоположного конца зала. И, словно под гипнотизирующим взглядом дрессировщика, в Озуне сникла вся решимость.
Мирел Альказ приостановился, чтобы сбросить на руки слуге шляпу и пальто. Пробираясь между столиками, он одарил знакомых целым набором улыбок с тонкой и рассчитанной градацией оттенков: сердечная, безразличная, дружеская, неопределенная, холодная, фамильярная, покровительственная или рассеянная.
Все это — за несколько пируэтов, длившихся одно мгновение. В следующее мгновение он успел обменяться многозначительными знаками с парой, сидевшей за столиком в дальнем углу: это были гладко выбритый господин в американских очках с большими дужками и рыжеволосая дама с пышным бюстом. В третье мгновение он был уже рядом с Озуном и потряс его руку с преувеличенной и покровительственной сердечностью.
— Ты извинишь? Меня задержали в министерстве иностранных дел… Я как раз улаживал дело со своей поездкой в Женеву, а тут явился Жан, заговорил нас, и я никак не мог выбраться. Ужасный надоеда! А в общем-то чудесный малый этот Жан…
Таким образом Ион Озун узнал, что существуют на свете и другие Ионы, без сомненья, персоны поважнее его самого, однако он не осмелился спросить, кто же такой этот Жан, который заговорил всех в министерстве иностранных дел до половины второго пополудни.