Елена и Константин Липан метнули на дочь суровые взгляды. Сабина скрестила руки на груди с покаянным видом. Но ее черные, блестящие, как антрацит, глаза или, как она сама говорила, глаза цвета новых галош фирмы «Треторн» так и сверкали от предвкушения чудесных удовольствий — предмета несбыточных мечтаний, для которых внезапно настало время свершений.
Всем четырем детям при всем различии их возраста и характеров столица казалась неведомым чудом, городом-миражем, сказочной волшебной сумой, в которой каждый найдет все, чего душа желает, все несбыточное, что носится в воображении.
Для Аны, барышни Анни, которая год назад окончила пансион и изнывала в заплесневелом провинциальном городишке, Столица означала наконец-то подобающую обстановку для ее холодной, аристократической и надменной натуры: ложа в театре и в опере, знакомства в ином кругу, нежели та вульгарная среда, которую они покинули и соприкосновения с которой она гордо избегала; быть может, найдется подруга из родовитой семьи, быть может, — жених.
Для Кости, «бунтаря племени Липанов», как называла его Сабина, упрямого и хмурого юноши, только что блестяще окончившего гимназию, Столица олицетворяла университет, лекции, библиотеку Академии, букинистов. Она означала еще и неведомого друга, который, несомненно, где-то ждет, разыскивает его, — эта дружба избавит его от ограниченности семьи, в кругу которой Костя чувствовал себя чужим и презирал всех подряд (за исключением Сабины) за мелочные буржуазные предрассудки и слепой кротовый эгоизм.
Неллу, третий по старшинству, представлял себе Столицу как волшебный гараж с автомобилями всевозможных марок, вплоть до самых редчайших, и как огромную спортивную арену, где каждый день происходят состязания двух команд, двух чемпионов, двух европейских, если не мировых знаменитостей.
А для Сабины Столица означала шум, веселье, чарующее зрелище, ярмарочную суету толпы, нескончаемый фильм, где забавная комедия и патетическая драма чередуются в непрерывном представлении с вечно меняющейся программой и с актерами, вечно молодеющими в источнике нимфы Юности.
Все, что они читали и слышали, все, что тайком узнали об этом городе, рисующемся то неким гибельным Вавилоном, то феерическим восточным Парижем, сложилось в их представлении по образу, подобию и желаниям каждого. И не удивительно поэтому, что все они сейчас трепетали от нетерпения.
В непроглядном мраке за окном мелькали лишь чахлые печальные огоньки уединенных полустанков. Сабина приплюснула нос к стеклу, пытаясь на ходу прочесть название на тускло светящемся фонаре. Потерпев неудачу, она с недовольным видом уселась на место.
— Это Винтилянка! — с приветливой улыбкой сообщил Катон Суровый.
Никто не заметил, когда он проснулся и с каких пор внимательно рассматривал каждого своими холодными голубыми глазами, вынося профессиональный диагноз.
Елена и Константин Липан выразительно посмотрели на Сабину. Только теперь девушка поняла, что забыла поблагодарить попутчика.
— Мерси, — проговорила она и рассмеялась беспричинно, просто потому, что вся ее юная живость рвалась наружу.
Доктор Михайл Поп-Спэтарул, профессор и дважды министр в прошлом, невольно продолжал улыбаться, не ведая, что во время сна был превращен в Катона Сурового. Он вынул из жилетного кармана эмалевую коробочку с ароматными пастилками и протянул ее Сабине.
— Прошу вас, барышня!
Сабина вся вспыхнула: впервые в жизни к ней обратились как к взрослой барышне в полном смысле этого слова. Да еще такой важный господин!
Родители одобрили ее взглядом, побуждая взять конфетку.
— Мерси, — повторила она, не дожидаясь на этот раз упрека указующих очей, которые сдерживали ее, как невидимые вожжи. Будучи во многом еще ребенком, она не стала медленно посасывать конфету, чтобы продлить удовольствие, а тут же разгрызла ее своими крепкими белыми зубками.
— Не помешали ли вам дети? Они так несдержанны… — нашел предлог для разговора Константин Липан, уже готовый отрекомендоваться; он был уверен, что подобное знакомство может в будущем оказаться полезным и для него самого, и для детей.
— Отнюдь нет! — коротко отрезал Катон Суровый и стал смотреть в окно, давая понять, что не расположен завязывать знакомства в купе вагона.
Он трезво оценил их всех. Нашел их ничтожными, предельно пошлыми. Провинциальное семейство с застоявшейся кровью. Только младшая, бойкая и шаловливая, с дерзко вздернутым носиком и угольно-черными глазами, очаровала его, словно тигренок, рожденный, чтобы резвиться на воле.