— Оставь Толстого, Костя, и почитывай «Пандекты». Главное — читать «Пандекты»!
— Сабина, сейчас же перестань! — строго оборвала ее Елена Липан, помогая Катинке убирать со стола.
— Бог знает, каких манер набралась эта девочка в школе, — высказала свое мнение и Анни. — А ты ее поощряешь, Костя. Вы дополняете друг друга…
— Вот именно, Анни! Яблочко и яблоня; горшок и крышка. Господь и господин будущий генеральный прокурор создали нас попарно: тебя — с Неллу, меня — с Сабиной. Вы олицетворяете сыновнее почтение и культ лицемерия, а мы…
— Костя, я просила тебя никогда не прибегать к таким вызывающим выражениям в присутствии детей. Чего после этого ждать от Сабины или от Неллу?
— И это повторяется каждый день, — неодобрительно подчеркнула Анни.
— Естественно, я не меняюсь еженедельно, как моды на шляпки, — зло засмеялся Костя.
Анни пожала плечами и стала рассматривать кончики ногтей. Только тонкие губы ее дрогнули от сдержанного возмущения.
Когда она снова подняла глаза, в них стояли слезы. Анни тоже чувствовала себя чужой, окруженной враждебностью, обузой в доме. Она надеялась, что в Бухаресте ее жизнь станет не такой тусклой и однообразной: она мечтала о друзьях, обретенных по скрытой воле случая, о театрах и вечеринках, о прогулках и задушевных беседах с приятельницей того же возраста и тех же вкусов.
Однако жизнь их в столице оказалась еще более стесненной, нежели в провинциальном городишке, откуда они уехали. Расходы становились все обременительнее; Елена Липан каждое утро плакалась, что ей не удается сводить концы с концами. В театре они побывали один-единственный раз всем семейством, и Анни до сих пор чувствовала себя униженной, вспоминая, как они всем кланом сидели в ложе в комичных старомодных туалетах, словно сойдя с карикатуры сатирического журнала. А теперь брат еще укоряет ее шляпкой, а ведь она не такая уж сверхмодная. Модистка уверяла, что это — единственный экземпляр, привезенный прямо из Парижа, а Анни тут же натолкнулась на Каля-Викторией на добрый десяток таких же шляп…
Костя заметил слезы сестры — и позлорадствовал. Увидела их и Елена Липан — и у нее сжалось сердце. Чтобы рассеять напряженную атмосферу, она спросила:
— Анни, дорогая, ты не ответила тете Матильде? Прошу тебя, напиши ей и пригласи приехать к нам, если она чувствует себя лучше… надеюсь, она не откажется…
И она опустила глаза, не будучи в силах вынести тяжелого взгляда Кости. «Просто удивительно, как он все понимает, — подумала она, — понимает и злорадствует. Словно он и не мой сын».
Тетушка Матильда жила в Яссах, обладала некоторым состоянием и была больна раком. Все семейство стремилось угодить ей, поскольку она дала понять, что, за отсутствием более близкой родни, она уделит в своем завещании большое место Липанам.
Елена приглашала ее, заранее зная, что та приехать не сможет. Однако приглашение имело скрытый смысл: ответное письмо должно было сообщить подробные сведения о ходе болезни.
Это знала Елена Липан, обращаясь к дочери, это знал и Костя, переводя тяжелый взгляд с матери на Анни.
«Почему он так на меня смотрит? — с горечью думала Елена. — Ведь он знает, что я делаю это только ради них. У меня нет других радостей. Я работаю целый день не покладая рук. Даже из дому не выхожу. Встаю утром раньше всех, вместе с прислугой, ложусь последней, платья переделываю по три раза. Чего они от меня еще хотят?»
Костя заговорил с невинным видом:
— Я читал сообщение французской Академии медицинских наук… Какой-то специалист утверждает, что, по всей вероятности, наука уже на пути к тому, чтобы открыть лекарство против рака. В таком случае тетя Матильда спокойно проживет еще лет двадцать.
— Дай-то господи, — поторопилась воскликнуть Елена Липан, угадывая мысль Кости и стремясь показать, как далека и чужда она всяких низменных расчетов.
Анни, менее проницательная, попалась, однако, в ловушку. Она вмешалась в разговор с поспешностью, выдававшей личную заинтересованность, ибо она знала, что тетя Матильда любит ее больше всех других детей и поэтому ей больше достанется по завещанию.
— Ничего подобного! Больной раком — обреченный человек. Вспомните, что нам говорил доктор прошлой зимой после первой операции: она больше двух лет никак не протянет. И то лишь в случае, если болезнь будет протекать без осложнений.
— От рака нет спасения, — вмешался и Неллу, старательно подражая бухарестскому произношению, что, по его мнению, было явным признаком аристократичности. — У меня есть приятель, Никки Хаджи-Иордан, мы с ним в одном классе учимся. Он сын господина Иордан Хаджи-Иордана, миллионера, директора нефтяной компании «Иордан Хаджи-Иордан». В прошлом году мать Никки умерла от рака. Чего только не делал господин Хаджи-Иордан! Все возможное и невозможное. Никки мне рассказывал. Ее отправляли во всевозможные санатории, привозили на консилиумы самых крупных врачей из Парижа и Берлина… Кстати, мама, я хочу завтра пригласить Никки к нам домой. В четверг после обеда мы свободны. Я уже был у него в гостях два раза, нужно и мне пригласить его на чай… Он несколько раз катал меня по шоссе в «паккарде». У господина Хаджи-Иордана два автомобиля: «паккард» и «даймлер». Можно его пригласить, мама?