Поэтому-то, когда начальник канцелярии подал министру визитную карточку Константина Липана, Елефтереску потер руки от удовольствия и подмигнул:
— Попросите его войти, и пусть нам никто не мешает. Говорите всем, что меня в министерстве нет.
Бедняга Константин Липан, близорукий, робкий, еще более подслеповатый и смущенный от волнения, вошел в кабинет, споткнувшись о ковер, и окончательно запутался в бесконечных поклонах и приветствиях:
— Господин министр… имею честь вам…
Джикэ Елефтереску вышел из-за стола ему навстречу, протянул руку и потащил к окну:
— Да брось ты эти глупости, дорогой Костикэ! С каких это пор я стал для тебя «господином министром»?.. Ты должен знать, что я остался прежним Джикэ, твоим бывшим соучеником. Джикэ — и больше ничего. Ну-ка, дай я рассмотрю тебя получше. Хм! Виски, конечно, побелели, на макушке небольшая лысина, да и очки эти… А в общем, не так уж ты изменился. Ну, давай поговорим! Садись-ка!
Он обнял Липана за плечи.
— Ты куришь? — протянул он ему коробку сигарет.
Константин Липан не курил, однако взял сигарету, не решаясь отказаться от такого любезного знака внимания со стороны министра, который к тому же дал ему прикурить.
— Я дымлю, как паровоз, — объявил Джикэ Елефтереску. — Впрочем, ты знаешь, что я курил еще в школе. Помнишь, — потихоньку в клозете. Это были самые восхитительные сигареты. Ну-ка, усаживайся, и поболтаем, как в прежние времена!
Он подхватил Липана под руку и повел в самый уютный уголок просторного министерского кабинета; там стоял круглый столик и обитые красным сафьяном глубокие кресла, над которыми висела на стоне копия знаменитой картины Прюдона «Правосудие, преследующее преступление».
Константин Липан несмело присел на краешек кресла и закашлялся от табачного дыма. Ему бы очень хотелось с подобающим почтением осмотреть эти высокие стены, картины в широких золотых рамах, все это торжественное величие; ведь он в первый раз в жизни перешагнул порог подобного святилища божества правосудия с символической повязкой на глазах. Но у него на это не хватало духу. Его обуревали и глубоко волновали самые разноречивые чувства и мысли.
Он не мог постичь, каким образом его бывший однокашник остался таким молодым и таким доброжелательным. Ради торжественного приема Константин Липан облачился в официальную одежду: визитка, крахмальный воротничок, брюки в полоску… А встретил он простого товарища, который называл его на «ты», как тридцать лет тому назад, когда они виделись в последний раз.
Министр поглубже уселся в кресло, заложил ногу за ногу и стал пускать к потолку колечки дыма.
Он исподтишка разглядывал Липана. Оглядел, оценил и удовлетворился осмотром. Константин Липан остался таким, каким был прежде: скромным, неловким, осторожным в каждом движении; все тот же первый ученик по прозвищу «Неподкупный», немного изменившийся за прошедшие тридцать лет: поседели волосы, появилась лысина, на близоруких глазах — очки.
Елефтереску положил бывшему приятелю руку на колено, хорошо зная, что этот фамильярный жест всегда дает желаемый результат, — завоевывает сердца людей.
— Ну, что ты скажешь о твоем переводе в Бухарест? Удивило это тебя, а?
— Разумеется, и если я до сих пор не пришел поблагодарить вас, дорогой госп… дорогой Джикэ, то только потому, что я не знал, какому счастливому случаю…
— Оставь ты это, Костикэ! Дело обстояло гораздо проще… Сколько лет мы проучились вместе? Два или три года?
— Два… в шестом классе ты уехал в Яссы.
— Правильно! Это из-за Статакиу: он изводил меня своей математикой. Собственно говоря, не столько он меня изводил, сколько я сам никак не мог вызубрить эти таинственные алгебраические уравнения. А то, может, я и тебя бы переплюнул, тебя, Костикэ Липана, первого ученика, Костикэ Неподкупного!
Министр весело рассмеялся, все еще пуская колечки дыма; видимо, его очень радовали эти приятные далекие воспоминания. Костикэ Неподкупный тоже попытался улыбнуться, все еще кашляя из-за дыма.