Джикэ снова шлепнул его по колену.
— Вот были счастливые времена, а, брат Костикэ? Что скажешь? Честно говоря, с математикой у меня дела всегда шли неважно. Да, впрочем, и по другим предметам… Эх, была бы у меня твоя хватка! Кстати, знаешь, ведь Статакиу еще жив! Старик пока хорошо держится. Он приходил ко мне, просил, чтобы я дал место его зятю… Стеснялся. Он думал, что я до сих пор затаил на него злость… А я назначил его зятя, куда он хотел. Этот зять, кстати, неплохой малый. Статакиу не знал, как и отблагодарить меня… Вот чудак! Добро — не камень, в болоте не тонет. Но давай поговорим о наших делах. Ты когда-нибудь задавал себе вопрос — каким образом у меня возникла мысль перевести тебя сюда?.. Все из-за телеграммы! Твоей поздравительной телеграммы, после того как я принес присягу как министр. Что это тебе пришло в голову прислать мне телеграмму?
— Я искренне обрадовался, когда прочел в газете об этой торжественной церемонии, когда вас… когда тебя приводили к присяге, — пробормотал Константин Липан, который послал телеграмму не по собственной инициативе, а по совету Елены.
— Ну да ладно! Не все ли равно, почему тебе пришла эта идея. Факт заключается в том, что только тогда я вспомнил, что ты избрал юридическую карьеру и служишь где-то в магистратуре. Я велел принести справочник и просмотрел твое досье. Тебе нетрудно представить, как я был возмущен и какой я устроил скандал, когда узнал, что ты плесневеешь в этом вонючем городишке… А потом я вспомнил еще кое-что. То, что не забывается, дорогой Костикэ. Случай со мной и с Наумом, в школе… Ты помнишь?
— Как будто помню… Но очень смутно, — пытался Константин Липан встряхнуть забытое прошлое.
— Я вижу, ты забыл. А я-то не забыл, потому что тогда решалась моя судьба. Такие вещи не забываются, дорогой Костикэ. Ты тогда доказал, что выше всего ставишь справедливость. Выше приятельских отношений, выше всего. Когда расследование не смогло установить, кто был виноват — я или Наум, то от тебя одного зависела наша судьба. И я тебе прямо скажу: я тогда испугался. Во-первых, Наум был хороший малый, которого любили учителя. А кроме того, он был твоим лучшим другом. А все обстоятельства говорили против меня. Достаточно тебе было сказать, что ты ничего не знаешь, — и я вылетел бы из школы. Вот потому-то я и боялся. Но ты, неизменный Неподкупный, ты поднялся и выложил правду. Я очень хорошо помню, как ты подчеркнул, что ставишь правду и справедливость выше дружбы. Такое не забывается, дорогой Костикэ. Ты меня тогда спас, хоть мы уж не так с тобой и дружили. И ты меня спас не из любви ко мне, а потому, что знал, что я не виноват. Ты сделал это во имя правды и справедливости, как и говорил… Потому, что того требовала твоя совесть! Бедный Наум!.. Никогда не забуду, какими глазами он на тебя посмотрел… Впрочем, ты ему тоже оказал услугу. Он пошел в военную школу, и теперь он — корпусной генерал. Отличился на войне. Таким образом, ты косвенно помог ему сделать карьеру в тысячу раз лучшую, чем карьеру учителя, к которой он себя готовил. Именно так он сказал мне в последний раз, когда мы с ним встретились… Ты его видел с тех пор?
— Нет! — признался Константин Липан, мучительно напрягая память, чтобы вспомнить эти давно прошедшие школьные дела.
Ему смутно помнилось, что действительно к нему, как к лучшему ученику в классе, обратились, чтобы он помог распутать какую-то грязную историю, и по своей прямоте и любви к справедливости он пожертвовал другом. Но в чем состояло дело и как именно оно кончилось, он так и не узнал и никогда бы не поверил, что кто-то сохранил об этом скандале столь ясное воспоминание.
Бывший школьный товарищ предстал теперь перед Липаном в совершенно ином свете.
В школе это был шумный и ленивый шалопай, постоянно числившийся в последних учениках. Джикэ продавал свои учебники уже в начале года; Джикэ с непостижимой ловкостью списывал у товарищей сочинения; Джикэ постоянно дерзил учителям… Липан следил за его политической карьерой со смешанным чувством презрения и удивления, ибо Джикэ все с той же ловкостью использовал те же ухищрения плутоватого школьника, бездельника и хвастуна.
А теперь он встретился с министром, лишенным всякого чванства, дружески настроенным, скрывающим под внешним легкомыслием глубину и серьезность, чему примером служит воспоминание о давнем школьном инциденте, из которого он вынес столь верное суждение о человеческом характере.
Министр закурил новую сигарету, прикурив от предыдущей, и улыбнулся, радуясь удачному началу аудиенции. Он окончательно завоевал этого дуралея! Теперь он знал, что отныне его школьный приятель будет ему верен собачьей верностью, тем более что от Липана потребуется только одно: вершить правосудие, следуя своим неизменным принципам.