— Это еще что? Попрошайничать! Даже здесь не можем отделаться от нищих! Работать надо, любезнейший, работать!
— Вот именно! — подтвердил сосед справа. — Нужно принять какие-то меры, господин сенатор. Просто скандал с этими нищими в приличной одежде.
— Кельнер, что, мне целый час ждать жаркого? Я заказывал жирное и хорошо прожаренное! И выставьте вон этого типа!
Старик смущенно пробирался меж столиков со своей жалкой пачечкой открыток. Это был сгорбленный человек в потертой, но чистой одежде, с грустными глазами. Руки его дрожали; видимо, он не был профессиональным нищим. У профессиональных нищих никогда не бывает таких печальных глаз.
На углу бульвара цыганенок, закутанный в большое, не по росту, пальто, оглушительно колотил щипцами по раскаленному подносу:
— Каштаны! Жареные каштаны! Горячие каштаны!
Сабина остановилась, чтобы сделать покупку. Переложив из одной руки в другую коньки, стянутые ремешком, она ожидала сдачи. Ана Липан, не заметив, что сестра отстала, прошла вперед, продолжая разговор и жестикулируя рукой, затянутой в перчатку. Не получая ответа, Ана обернулась и с удивлением обнаружила, что обращается к какому-то господину в очках и серой шапке. Господин, шедший с ней рядом, невольно выслушал ее слова и поклонился, посмеиваясь в усы, на которых осела изморозь.
— Пардон! — оскорбленно извинилась Ана Липан и повернулась к нему спиной.
Господин пошел своей дорогой, а Ана обрушила все негодование на Сабину, которая подошла, неся кулечек с каштанами, словно трофей.
— Что это значит, Сабина! Заставляешь меня разговаривать с какими-то типами… Никогда больше не пойду с тобой! Что это у тебя?
— Каштаны! — торжествующе объявила Сабина.
— Этого еще недоставало! Ты стала просто невозможной. Что за повадки: покупаешь на улице каштаны, словно мальчишка из лавки!
— Это очень вкусно, Анни! Не хочешь ли попробовать? — И Сабина с самыми мирными намерениями протянула ей кулечек.
Анни сморщила носик: видел ли кто-нибудь, чтобы она ела каштаны прямо на улице?
Сабина, получив отказ, пожала плечами.
— Как хочешь! А когда ты так кривишь губы, то становишься похожей на Колючку…
— Я все расскажу маме. Никогда больше не возьму тебя с собой. Ты меня компрометируешь…
— А я тоже скажу маме, что ты заводишь на улице разговоры с господами в серых шапках… Посмотрю я, как ты выкрутишься. Лучше возьми каштанов и помиримся, Анни!
— Дай только дойти до дому — и мы еще поговорим с тобой, — пригрозила Анни.
— Разумеется, мы дойдем до дому. И, разумеется, еще поговорим с тобой. Я не такая, как ты. И не буду ходить целый день надувшись из-за того, что меня столь грубо отверг господин в такой красивой серой шапке!
Анни метнула на нее уничтожающий взгляд. Сабина с невозмутимым видом стала сдирать скорлупу с каштана и откусила кусочек ароматной теплой мякоти.
В холодном зимнем воздухе этот запах казался еще более дразнящим. У Иона Озуна, который наблюдал за этой сценой, стоя у витрины книжного магазина, внезапно закружилась голова и потемнело в глазах; не нашлось ни сил, ни молодого веселья, чтобы порадоваться забавному эпизоду.
Уже двое суток, как он ничего не ел. Ему казалось, что он стал каким-то эфемерным, воздушным. Но в тот момент, когда он благодарил небеса и таинственные законы пищеварения за то, что его одеревеневший желудок не испытывал больше раздирающих мук голода, аромат жареного каштана снова пробудил в нем уснувшие страдания. Озун со злобой посмотрел на раскрасневшуюся от мороза девушку в белом шерстяном свитере, с коньками в руках. Он не узнал в ней сестру того студента, с которым встретился в ночь прибытия в Бухарест, когда поезд остановился, не доезжая Северного вокзала, раздавив своими колесами незнакомку. Он увидел в Сабине только избалованного отпрыска сытых людей и испытал к ней отвращение голодного человека.
— Каштаны! Горячие каштаны!
Если бы можно было найти на дне кармана хотя бы пять лей; рваную бумажку, цену полбуханки хлеба!
— Горячие каштаны! Вкусные каштаны!
Аромат печеного плода настойчиво доносился с импровизированной жаровни. Прохожие останавливались, платили, брали сдачу и шли дальше, перекладывая фунтик из руки в руку, чтобы не обжечься сквозь тонкую бумагу.
Цыганенок погрел над раскаленным листом свои ладошки. С недетской проницательностью он угадывал, кто из прохожих соблазнится и замедлит около него поспешные шаги.
— Горячие каштаны! Вкусные каштаны!
Ион Озун покинул это место пыток. Он двинулся вверх по Каля-Викторией, энергично притоптывая, чтобы согреть кончики пальцев, мерзнущие в худых ботинках.